Улыбка пересмешника

Из светло-желтой рыхлой земли, беспорядочно простроченной торчащими в разные стороны корешками, виднелась истлевшая рука, прикрывавшая то, на что и среагировал металлоискатель, — широкую пряжку пояса. Круглую, рельефную, больше подходящую для женского ремня, чем для мужского.

Когда Сергей вышел на берег, собираясь переправляться вплавь, на песке лежала его перевернутая лодка.

Татьяна услышала смех Матвея — громкий, заливистый. Мальчик пытался что-то кричать, хохоча, но невозможно было разобрать ни слова. Изумленная, она выскочила из дома и замерла на крыльце: Леша сидел возле сарая и вертел в руках какую-то деревянную фигурку (птичку — рассмотрела она), а Матвея — ее большого, тяжелого Матвея — подкидывал и ловил Данила Прохоров. Лицо у него покраснело, по лбу струился пот, но он не прекращал забаву.

— Данил, выше! — пискнул мальчик, и Таня не выдержала:

— Хватит!

Они вздрогнули от ее крика, все трое, и обернулись к ней. Леша что-то загудел, показывая птичку, и засмеялся. Затем сунул ее в рот, дунул — и раздался протяжный свист, вызвавший у него бурную радость.

— Дани-и-ила! — выговорил брат, тыча пальцем в неподвижно стоявшего Прохорова. — Дани-и-ила!

И довольно забил ладонью по земле.

— Зайди в дом, — приказала Прохорову Татьяна и ушла, не глядя на разочарованное лицо сына.

— Дядь Данил, ты еще придешь? — спросил Матвей, цепляя гостя за рукав.

— Само собой. С мамой вот только поговорю — и приду.

Когда Прохоров вошел в комнату, Татьяна стояла, глядя в окно. Он сделал шаг, она обернулась, и Данила отшатнулся — такой яростью горели ее глаза.

— Зачем?! — негромко спросила Таня, едва сдерживаясь. — Зачем ты это делаешь?

— Делаю — что?

— Зачем ты приручаешь их? Зачем это все? Подарки, игры? Что тебе нужно от нас?!

Она говорила по-прежнему тихо, но голос ее звенел от напряжения, и вся она, вцепившаяся побелевшими пальцами в край стола, казалась натянутой до предела, как струна.

Лицо Данилы осталось бесстрастным. Он пожал плечами, насмешливо глядя на нее сверху вниз:

— От тебя мне ничего не нужно.

— Тогда не ходи к нам больше!

— А я не к тебе хожу. Я к ним пришел.

— Не смей! Я тебе запрещаю!"

"Прохоров рассмеялся, запрокинув голову, и белоснежные зубы его блеснули в сумраке комнаты:

— Запрещаешь? Нет, Танюша, ты мне ничего запретить не можешь. Можешь только попросить, девочка. А я, возможно, исполню твою просьбу.

Голос его звучал издевательски, но Татьяна чуть остыла, нахмурилась, не сводя с него темных запавших глаз.

— Попроси, — снова предложил он. — Попробуй! Со мной ведь можно и по-человечески разговаривать. А ты, как меня заметишь, все кричишь: «Ненавижу! Пошел вон!» Может, хватит уже, а? Сама себя заводишь, потом остановиться не можешь.