Уютная душа

— Да ё-моё, без обсуждений понятно! Полюбуйся, что он тут нацарапал, стилист хренов! Жан-Поль Сартр! Хулио Иглесиас!

— Хулио Кортасар, хотите вы сказать? — уточнил образованный Миллер.

Криворучко надулся и запыхтел:

— Ты прекрасно понял, что я хотел сказать.

— Забурел в корягу, — прокомментировал Чесноков, не отрываясь от монитора. — Все равно, как я бы сейчас стал книги Пирогова переписывать.

— Ну ты уж меня не равняй. Я еще жив все-таки… Главное — Стаса жалко, ему приходится бессмысленную работу делать, заново текст набирать.

— Зачем заново? — удивился Миллер. — Можно ведь просто исправления внести.

Чесноков трагически расхохотался.

— Валериан Павлович не считает нужным сохранять свои документы в компьютере. Принцип у него такой: напечатал — немедленно удали. Ведь никто не мог подумать, что у Максимова поднимется рука марать его рукопись. Ее уже в редакции ждут.

— Да, но почему все-таки было не сохранить текст? Или вы боитесь, что ваши идеи украдут? Тоже включились в движение за охрану интеллектуальной собственности?

— А он и тебя интеллектуальной собственностью задолбал? Я этих слов уже слышать не могу, — пожаловался Криворучко и положил перед Чесноковым изрядно помятые листы с текстом статьи.

Тот, чертыхаясь, взялся за работу. Печатал он медленно, двумя пальцами, на фамилиях иностранных авторов, которые следовало набирать латиницей, надолго застревал, и понятно было, что его ненависть к новому заведующему крепла с каждой строкой.

— Просто помешался на этой теме! — продолжал Валериан Павлович. — Мне, говорит, нужно назначить специального человека, который бы отвечал на кафедре за интеллектуальную собственность. Я отвечаю: товарищ новый заведующий, если вы не в курсе, у нас в головном учреждении есть патентовед, с ним связывайтесь и решайте. Но он своими силами хочет. Главное, сам-то он чего волнуется? Если вдруг Максимов надумает от нас переезжать, всю свою интеллектуальную собственность он легко унесет в заднем кармане брюк, завернутую в носовой платок.

Миллер зашел за створку шкафа и стал переодеваться. Он стеснялся раздеваться при посторонних, и это, пожалуй, был единственный момент, почему ему не нравилось водворение Криворучко в его кабинете.

— Короче, мы пропали, — резюмировал он. — Максимов оказался даже хуже, чем мы думали. Единственное, что теперь примиряет меня с рабочими буднями, — это… это вы, друзья мои!

На самом деле Миллер чуть не сказал: это возможность каждый день видеть Таню, но вовремя исправился.

Вечером заехал Колдунов, что несказанно удивило Таню.