Уходи! И точка...

Потом Буратино долго куда-то шел — декорации крутились в центре сцены и показывали нам, зрителям, то лес, то горы, то пещеру с огромным кованым сундуком, то болото…

И вот когда, застревая по колено в болотной жиже, опираясь на палку, якобы сломанную еще где-то в лесу, Буратино полез напрямик по непроходимой трясине, на сцене появилась Вероника! Ну, точнее, скорее всего Кикимора, или что-то из этой болотной нечисти — на голове зеленый парик, на лице зеленые же разводы, одета в мешок с пришитыми по всей поверхности зелеными длинными лентами, почему-то в резиновых сапогах до колен! На голове у нее была военная фуражка, а на плече ружье!

— Стой! Кто идет? — закричала она, выхватывая из-за плеча ружье.

— Не стреляйте, тетенька! — заверещал испуганный Буратино.

— За нарушение государственной границы неизвестный приговаривается к расстрелу! — выдала Кикимора, ""передергивая"" затвор своего орудия.

— Позвольте слово молвить, бабушка, — состарил кикимору-пограничницу на несколько десятилетий одним словом проказник-Буратино.

— В суде будешь молвить, — нахмурилась Кикимора, а потом вложила два пальца в рот и громко свистнула, вырывая у половины зала, в том числе и у меня, восхищенное ""ВАУ!"" Она и так умеет! Вот это девчонка!

Со всех сторон на свист выбежали похожие на нее, тоже зеленые, в мешках, париках и водорослях кикиморята, связали беднягу Буратино…

Поначалу я даже не замечал, что улыбаюсь — просто смотрел, просто пытался понять, в чем здесь смысл. Но потом, как-то захватило — да, по-детски, но весело, оригинально, с душой! Взрослые и дети на сцене выкладывались на все сто! И Вероника была лучше всех! А когда в самом конце она почти по-настоящему рыдала на сцене, признаваясь, что сделать ее доброй могут только ромашки, собранные на ""заливном лугу, на восходе, в день летнего солнцестояния непременно принцем на белом коне"" я, наконец, понял, зачем мне было приказано явиться именно с цветами!

По залу зашарил луч прожектора, кого-то разыскивая. Коля, стоявший чуть в стороне от меня, замахал руками, привлекая к себе внимание. Но тот, кто там, наверху, этим светом управлял, сначала почему-то увидел меня. Мне показалось, что зал замер, когда в яркий желтый луч попал я сам и мои ромашки. А потом луч ""пошел"" вдоль стены в направлении сцены и… я пошел за ним, словно привязанный! Абсолютно не уверенный в том, что поступаю правильно, но все равно идущий по проходу между креслами и стеной, по ступенькам на сцену, по самой сцене в направлении Кикиморы!

— Это мне? — зеленые ресницы ее взметнулись вверх, и я, конечно, на сто процентов уверен не был — свет там был специфический, вроде бы яркий, но в то же время, какой-то концентрированный что ли, все видно, но как-то странно видно, словно со стороны, словно издалека.