Уха из петуха

— Анастасия Ниловна, я Лилю люблю, — Наплевать ему, пусть все слышат.

— Да какая ж это любовь, когда ножом по сердцу, — гневно стукнула по земле старушка обломком штакетины и указала ее концом Сергею в лицо. — Нам таких любовей ваших не надо. Уезжай от греха. Еще подойдешь к моей Лильке или Тошке — прибью сама, прости господи душу мою грешную.

И развернулась, обводя тяжелым взглядом толпу.

— Кто слово дурное про мою невестку еще скажет — зубы повыбиваю и космы повыдергиваю. Вы мой характер знаете. Да и слово мое крепко, — сказала — как припечатала, и оживленная толпа неожиданно притихла и стала рассасываться сама собой.

Вскоре на дороге остался только Сергей с продолжающей рыдать и цепляться за него Юлей и Ираида Сигизмундовна, взглядом презрительно и злобно провожавшая местных. И в нем будто что-то переломилось. Он тут и правда чужой, и никому к чертям не нужен. Пора возвращаться из этой внезапно закрутившей его цветной эмоциональной круговерти обратно, в свою реальную жизнь. Пора.

ГЛАВА 33

депрессивная, в которой главный герой принимает самоубийственно правильное решение"

"Сергей затушил уже вторую выкуренную натощак сигарету и почесал давно небритый подбородок. В окне его огромной лоджии, до которой еще не дошли руки ремонтной бригады, смутно отразилось заросшее лохматое чудовище, в коем с трудом можно было узнать Сергея Михайловича Никольского, успешного финансового трейдера, выглядевшего всегда соответственно, то есть блестяще. Прошло больше недели с его возвращения в город, в новую квартиру, напоминающую сейчас зону боевых действий. Но бардак, здесь царивший, вполне соответствовал тому, что творилось в его душе, и поэтому мужчина отверг все настоятельные приглашения Юлии пожить пока у нее, чем вызвал новые потоки слез у нее и волну бесконечного презрения к самому себе. В который раз Сергей велел себе не звонить, но все же опять набрал номер Лексеича. Это у него стало каким-то самоуничижительным ритуалом — позвонить, чтобы поинтересоваться, как поживают Питбуль с Изольдой, порученные теперь заботам старика, а потом, помявшись, в конце спросить ""А как вообще?"" и получить неизменный ответ, что теперь Сергей стал в доме Апраксиных тем самым, чье имя нельзя даже называть вслух. А значит, ни о каком прощении и речи не идет. Лилия и все то волшебство тепла и душевной близости утрачены для него навсегда. Первые дни все внутри бурлило и отказывалось с этим смиряться. Сергей смотрел в зеркало и не хотел, чтобы сходили и переставали болеть синяки и ссадины, потому что всегда легче, когда болит снаружи, нежели внутри. А как же у него болело. Но дни шли, гематомы сменили цвет и почти исчезли, а вместе с ними будто исчезала способность Сергея чувствовать хоть что-то.