Удар «Стрелы»

Хотя все и так было ясно, но Вьюжин все же вызвал Голубева:

— Бета! Я — Стрела, ответь!

Услышал крик в динамике станции:

— Стрела? Вас не придавило?

— Нет! Успели уйти в коллектор. Что произошло?

— Что, спрашиваешь? Катастрофа! Боевики подорвали школу. Вместе с заложниками и с собой! Сейчас практически ничего не видно, но взрывы были столь мощными, что нет никакого сомнения, они обрушили здание! Вот и предчувствие! Хорошо, хоть вы успели уйти из-под обвала. Детям… но хватит, не могу говорить! Отбой!

Лебеденко ударил автоматом о стену, повернулся к командиру группы. Лицо старшего лейтенанта перекосила гримаса ярости, ищущей выхода:

— Что, майор? Сделали нас духи? Ты представляешь, что сейчас там? — Старший лейтенант поднял вверх указательный палец правой руки. — Представляешь? Груда строительного мусора. А под ней… под ней дети… мертвые, разорванные взрывом и раздавленные плитами дети! А мы, здоровые мужики, живы! И ведь были от детей в каких-то десятках метров. И могли спасти их! Могли, майор, но не спасли. Почему? Почему, я тебя спрашиваю?

Мамаев подошел к подчиненному, но Лебеденко грубо оттолкнул командира боевой «двойки»:

— Уйди, Мамай! Я еще не все сказал!

И вновь повернулся к Вьюжину:

— Это Соколов виноват! Он вступил в сговор с бандитами и знал, подонок, что смертники рванут школу! Знал и тянул время! Чего мы стоим здесь? Не смогли спасти людей, так идем этих козлов из штаба замочим! Они во всем виноваты, опять продались, волки позорные! Идем, майор! Веди группу к штабу, пока эти шакалы не свалили из города на своих джипах! Веди валить их всех, без разбору! Теперь не до разборок. Теперь… теперь…

Лебеденко схватился за голову, опустился на корточки:

— Как же теперь мы жить-то будем? Как в глаза родителям погибших детей посмотрим? Как женам своим в глаза посмотрим? Кто мы после всего этого? У-у, сука!

И вдруг резко вскочил, закричал не своим голосом:

— Давить ублюдков! Гасить! Всех! Всех!

На Лебеденко навалились Гончар с Мамаевым.

Сбили с ног, скрутили. Старший лейтенант забился в истерике.

Вьюжин, смотревший на это, вздохнул:

— Что мне сказать тебе, Андрюша? Нечего сказать!

Обратился к Мамаеву:

— Отпустите его, капитан. Раз заплакал — отойдет!

Мамаев с Гончаровым отошли от Лебеденко. Рядом со старшим лейтенантом, впервые за боевую службу заплакавшим, как ребенок, присел прапорщик Дубов:

— Ничего, Андрюш! Успокойся! Мы отомстим! Обязательно отомстим! Ничего ж изменить нельзя! Успокойся, братишка!

Лебедь приподнялся, смахнул слезы, глубоко вздохнул, сел, трясущимися руками достал пачку сигарет. Закурил, глубоко затягиваясь. Затем встал:

— Извините! Сорвался!

Поднял автомат, отошел к стене, прижался к холодному бетону лбом. Вьюжин стоял и смотрел под ноги, держа автомат за ремень. Стоял и молчал.