Ответный удар

Давка, стоны, крики сделались невыносимыми, люди отхлынули от домов, но это не спасало: исполинские башни стали рушиться, земля дрожала под их ударами, и каждое падение сопровождалось жутким нечеловеческим воем тысяч умирающих и изувеченных. Коркоран, беспомощный, сдавленный людскими телами, влекомый то в одну, то в другую сторону, почти физически ощущал витавший над площадью ужас. Неизбежность смерти устрашала десятикратно, ибо здесь погибал не один человек, не сотня и не тысяча, а целый народ; целый мир уходил в небытие, закатывалась великая цивилизация, и на смену ей приходили темные века хаоса.

Чудовищный удар в висок, боль под сердцем, кровь, хлынувшая из горла… Холод, мрак, забвение…

Он застонал и очнулся."

"Рядом с койкой, согнув спину, чуть не упираясь подбородком в острые колени, сидел Клаус Зибель. Взгляд Коркорана скользнул мимо него к хронометру. Четыре двадцать, вахта Оки Ямагуто, второго навигатора… На фрегате все спокойно… Сны, над которыми у Коркорана не было власти, переносили его на Землю или в иные места и времена, делали отцом и мужем, зрителем или участником событий, странных и давно минувших, но, открывая глаза, он ощущал себя капитаном. Лицом, ответственным за экипаж и свой корабль, за жизни пятнадцати человек. Это было главным — по крайней мере тогда, когда он находился в космосе.

Он сел, спустив ноги с койки, откашлялся и произнес:

— Ямагуто, доклад. — Голос его был ровным.

— Ничего нового, капитан, — донеслось из вокодера. — В три сорок семь получено подтверждение от флагмана идти прежним курсом. Мы продолжаем удаляться от границ системы.

Коркоран кивнул. До следующего прыжка, который перенесет их к Гондване, оставалось чуть меньше суток. Он потер ладонями виски, зевнул и уставился на стену. Там, над дублирующим пультом и бюро с кристаллами записей и всякими мелочами, висели портрет и две большие фотографии. На одном голографическом снимке — мама и тетушка Йо, на другом — Вера с дочками, и между этими изображениями — вся жизнь, лет, должно быть, тридцать пять. Что до портрета, то он был писан красками, и с него на Коркорана глядел дядя Павел — такой, каким он помнился года за два до смерти. В кают-компании фрегата был еще один его портрет, официальный, в мундире со всеми наградами, но Коркорану он не очень нравился. Дядя Павел был гораздо ближе, чем коммодор Литвин, астронавт, десантник и герой.

Зибель пошевелился на узком сидении, поднял голову, спросил:

— Тяжко, Пол?

— Тяжко, — признался Коркоран.

— Что-то из тех Снов?

— Да. Кажется, я попал в Затмение.

— Первое или Второе?

Коркоран пожал плечами:

— Откуда мне знать, Клаус! Был город с очень высокими домами, которые падали и разлетались фонтаном осколков.