Удар мечом

И ни семьи, ни человека близкого, только пожарища позади да кровь. Но он, Рен, не из слабеньких — до последнего будет идти своей дорогой.

Вошел Дубровник. Курьер отлежался, отоспался, даже в условиях подземной жизни привел себя в порядок. Щеки выскоблены до синевы, тонкий свитер обтянул грудь, полушубок накинут на плечи.

— Здорово, друже, — по-приятельски приветствовал он проводника. — Не гневайся, что разбудил, — солнце уже высоченько.

Рен искоса, недружелюбно глянул на курьера. Ишь ты, чувствует себя хозяином. Приходят оттуда, из-за кордона, такие вот уверенные в себе, властные курьеры, пробудут две-три недели — и обратно. Для них такой рейс — экзотика, чесотка для нервов, год потом рассказывают по мюнхенским ресторанам о «путешествии» на Украину. А для него, Рена, это жизнь: день за днем, месяц за месяцем. И кончится она пулей из чужого или своего пистолета.

Дубровник моложе Рена, ему только перевалило за тридцать. Когда Рен уже с автоматом гулял по лесам, Дубровник прозябал на писарских должностях при бандеровских штабах. А потом пристроился к высоким покровителям и начал делать карьеру. Так, спрашивается, где справедливость? Почему Рен должен гнить в бункере, а Максим шалопайничать в Мюнхене? В конце концов и там, за кордоном, сейчас немало работы для преданных Бандере людей.

Так размышлял Рен, а Дубровник в это время думал свое. Опустился проводник Рен, боится нос высунуть из бункера. Не способен вести за собой людей, потерял ориентиры. Отсиживается. Разговоры с его людьми показали, что они как огня боятся чекистов, надеются только на то, что те не найдут дорогу к их берлоге. Нужен внешний толчок, чтобы заставить их очнуться от спячки. Хоть приказывай своим телохранителям взяться за оружие, подстрелить нескольких советских активистов — тогда перед угрозой облав и уничтожения, может быть, зашевелятся и эти «борцы». А в центральном проводе говорили, что Реп боевой, командует большими силами, сторонник активных действий. Давно обещали Рену уход за кордон, но не время сейчас, нет людей, которые бы сменили его.

Дубровник сказал:

— Осмотрел твои владения. Одобряю. Сюда незаметной и птаха не проберется, зверь не пробежит. — И не удержался, съязвил: — Можно отсиживаться до скончания века…

Рен сделал вид, будто не заметил иронии.

— Ходил кто-нибудь с тобой? А то одному…

— Знаю. Чуприна сопровождал. Дельный хлоп-чина, только скромный, слова не скажет.

— Этому скромняге советский суд еще в сорок четвертом смертный приговор вынес. В двадцать лет — руководитель подполья в целом округе.

— Такие люди — наш самый ценный капитал!

— Смертники?

— Пусть мы и погибнем, но на нашей крови вырастут будущие борцы.

— Пока растут те, кто нас за глотку хватает…

Рен не скрывал раздражения.