Училка и Чемпион (СИ)

Я успеваю моргнуть, прежде чем понимаю, что он уже совсем рядом.

— Знаешь, Кошка, — его голос становится чуть ниже, и он смотрит на меня так, что я уже не могу отвести взгляд. — Эти грамоты — это здорово. Но мне больше нравишься ты.

— Ты что…. — начинаю я, но голос срывается, потому что Мирон уже наклоняется ко мне, притягивая меня ближе к себе. Его руки уверенно ложатся на мою талию, и я чувствую, как по телу разливается тепло.

— Перестань, — выдыхаю я, но это звучит слишком слабо, чтобы быть настоящим протестом. Внутри всё переворачивается, и я понимаю, что сопротивляться бесполезно.

— Я только начал, — шепчет он, его губы уже почти касаются моих.

— Мы же…. тут мои родители. И гости…

Я стою, словно приклеенная к полу, и сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь дом. Но перед тем, как я успеваю сказать что-то ещё, Дорофеев прижимает меня к себе, его губы касаются моих, и вся моя решимость тает, словно лед на солнце.

Мы стоим посреди моей девичьей комнаты, окружённые книжными полками и старыми грамотами, но мне кажется, что весь мир сужается только до нас двоих. Мирон целует меня так, что внутри всё горит, и мои руки на автомате тянутся к его шее, чтобы прижать его ближе.

— Знаешь, — шепчет он между поцелуями, — мне определенно нравятся твои книги. Но ты — лучшее, что есть в этой замечательной девичьей обители.

— Да ладно тебе, — усмехаюсь я, хотя внутри всё ещё пылает.

— Ты, кажется, мне кое-что должна за эту милую поездочку, помнишь? — мурлычет на ухо, а рука ложится на плечо и мягко, но настойчиво надавливает.

29

Мирон, не отрываясь от меня, мягко, но настойчиво прижимает меня к себе. Его руки уверенно обнимают меня за талию, и я чувствую, как всё внутри напрягается, будто каждый нерв натягивается.

Он смотрит на меня, и в его глазах читается жгучее желание. Как будто он никогда ничего не хотел сильнее.

Но здесь, в моей комнате, в доме родителей, всё ощущается по-другому — слишком рискованно и… слишком захватывающе.

— Ты чего? — шепчу я, пытаясь найти остатки здравого смысла, но это получается так неловко, что сама удивляюсь.

— Ты же сама закрыла дверь, — шепчет Мирон с той самой дерзкой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Он поднимает бровь, показывая взглядом на дверь, за которой остались мои родители, Валентина Николаевна и её сын.

— Закрыла, — соглашаюсь я, но ощущаю, как голос дрожит от напряжения. Во рту становится сухо, а лицо горит так, что хочется прижать к нему холодные ладони. — Но…

— Но? — он наклоняется ко мне, его губы едва касаются моей шеи, и я чувствую, как волна жара разливается по телу. — Ты боишься, что нас услышат?

Он целует меня чуть ниже, и я закрываю глаза, пытаясь справиться с этим взрывом эмоций, который накрывает меня с головой.