Убийца поневоле

Елена стояла на коленях перед диваном, разложив перед собой многочисленные фотографии Андрея и вырезки из газет и журналов, где рассказывалось о талантливом ребенке. Одетая в длинный черный балахон, заменявший ей домашний халат, с изможденным, рано состарившимся лицом, она, несмотря на уложенную вокруг головы белокурую косу, напоминала страшную черную ворону. В сторону мужа она головы не повернула.

— Елена, я прошу тебя воздержаться от каких-либо действий, — вполголоса произнес Владимир Сергеевич. — Пожалуйста, не веди никаких переговоров со своей крестной. В этом нет необходимости.

— Я тебе не верю, — ответила Елена, по-прежнему не поворачивая головы. — Ты тянешь уже год. Видно, ты и не собираешься ничего делать.

— Я прошу тебя, — уже жестче повторил Вакар. — Я знаю, что за публика вертится около твоей крестной. Любой из них попадется в течение дня и потянет за собой тебя. То, что ты собираешься сделать, называется организацией убийства. Ты получишь срок и сядешь в тюрьму. Неужели ты этого не понимаешь?

— Что ж, пускай, — с трагизмом сказала она. — Я готова страдать еще больше, если отец не может позаботиться о своем ребенке. Пусть я сяду в тюрьму, но виноват в этом будешь ты.

— Елена, я даю тебе слово, что в ближайшее время я все закончу. Я даю тебе слово.

— Хорошо, я жду две недели, — неожиданно согласилась она. — Ровно через две недели будет первая годовщина третьего праздника. К этому дню все должно быть закончено. Лучше всего, если прямо в этот день. У нас будет двойной праздник."

"И Елена Вакар торжествующе улыбнулась, предвкушая тот день, когда исполнится год со дня смерти Равиля Габдрахманова и от руки ее мужа падет последняя жертва — Игорь Ерохин.

5

За много километров от Москвы в далеком азиатском городе наступило утро делового дня. Два человека в просторном кабинете начали свою встречу с чашечки чая. Один из них — рослый седой японец в хорошо сшитом костюме и дорогом галстуке — восседал за письменным столом, обратив к окну непроницаемое лицо. За окном шел дождь, и его слабый шум был в этот момент единственным звуком, раздававшимся в кабинете.

Вторым человеком был невысокий американец с плечами атлета и резкими глубокими морщинами на образцово-кинематографическом лице. Морщины придавали его мужественной внешности особый шарм, складываясь в некую печать перенесенных испытаний и многотрудного опыта. В его густых каштановых волосах не было и намека на седину, а когда он двигался, то со спины его можно было принять за двадцатилетнего спортсмена, хотя на самом деле ему было почти на тридцать лет больше. Американец сидел, непринужденно откинувшись в кресле, но его расслабленная поза не могла обмануть седого японца.