У штрафников не бывает могил

После всего того, что я насмотрелся на передовой и трех ранений, мне было наплевать на высокомерие медсестры:

— А ты иди, настучи своему другу-приятелю. Мол, старший лейтенант Буканов под симулянта косит. Родину защищать! Не тебе такие слова говорить.

— Уголовник, штрафник, — задохнулась от злости Люда.

Куда идти, я не сказал, а молча завернулся в одеяло и попытался заснуть. Речи о моей выписке пока не шло. Многочисленные раны от осколков гноились, заживали плохо. Сосед по койке, придвинувшись ко мне, шепнул:

— Зря ты эту гадюку дразнишь! Шепнет своему любовнику (он употребил более грубое слово), устроят всем комиссию. Война к концу движется, не хочется снова под пули лезть.

— Все нормально, — пробормотал я.

Люда до времени никому жаловаться не стала. Связываться с ранеными опасно. Есть ребята, которым палец в рот не клади. Так подставят за фискальство, что никакой друг не поможет.

А я ведь понемногу забывал про свою штрафную роту. Она казалась чем-то ушедшим в прошлое. За месяц, кроме писем из дома, я не получил ни одной весточки от ребят. Не могли же всех убить? Значит, не нужен я там. Ну и черт с вами! Я знал, что после госпиталя не то что в роту, а ив свою дивизию большинство не попадет.

Госпиталь фронтового значения. Здесь не разбираются, где раньше воевал. Сунут взводным, а может, ротным в стрелковый полк, и шагай, лейтенант, пока не придет твой черед. Бог троицу любит. Три ранения я получил, а четвертое, значит, будет последним. Уделают, как замполита Зеновича, в лоб, и прощай, мама!

Но я ошибался. В один из июньских дней медсестра Света, улыбаясь, сообщила, что внизу меня ждут. Приехали Василь Левченко и Матвей Осин. Обнялись, хлопали друг друга по плечам, сообщили, что я стал худой, как глист, и это дело надо исправлять.

Потом сидели на нашей полянке у озера. Ребята привезли в двух вещмешках харчей, водки, трофейного коньяка. Выпили и, закусывая всем подряд, рассказывали новости. В бою за бетонный завод, который так и не сумели взять, рота понесла такие большие потери, какие редко бывали раньше. После двух дней боев отступать было уже почти некому.

— Петя Фалин жив? — нетерпеливо спросил я.

— Жив. Легкое пробили. Тоже в госпитале лежит, недалеко отсюда. Мы у него были. Желтый, худой, как ты, но бодрый. В роту собирается возвращаться.

Выпили за погибших, за живых. Получилось, что из офицерского состава погиб замполит Зенович, два взводных тяжело ранены и командовать некому. Николай Егорович Тимарь передает мне привет и ждет, когда мы с Петром выпишемся.

— А чего ждать? — пожал я плечами, рассеянно прожевывая кусочек сала. — Недели две, может, и больше, лежать придется.

Меня задело, что полтора месяца обо мне не вспоминали.