У парадного подъезда

Есть что-то лагерногорькое в его иронии, и есть в ней что-то самозабвеннолегкое, сущностью отличающее ее и от, мрачного цинизма иронии иртеньевского образца, и от желчно-само влюбленной иронии «неформалов». Все это с наибольшей полнотой выразилось в лучшем, на мой вкус, фрагменте Кибирова — «Лирическая интермедия»:

Смотрят замки, горы, долыв глубь зеркальных рейнских вед.Моцарт, Моцарт, друг веселыйпод руку меня берет. (…)Моцарт! Скоро я уеду за кибиткой кочевой.У маркграфа на обеде я не буду, дорогой.(…) друг любезный! я на зоне буду помнить о тебе.Кто куда, а-я в Россию, я — на родину щегла!Иней белый, ситец синий.Моцарт, Моцарт! Мне пора."

"Да, филологу здесь есть где разгуляться. Да, зеркально умноженный-ряд цитат — от Гёте до Вяземского, от Пушкина до Мандельштама, от шубертовского мотива до жигулинского Бурундука («Моцарт слушал со вниманьем. / Опечалился слегка. / «Что ж, прощай. Но на прошенье / на, возьми бурундука»). отражает в себе всю семантическую историю русского четырехстопного хорея, одна из «ветвей» которой была проанализирована в главе «В тоске по контексту». Да, здесь сомкнуто несмыкаемое (следовательно — эклектика). Да, здесь все пронизано иронией (следовательно — и постмодернизм). Но разве ради этого написаны стихи — чтобы отражать, смыкать, иронизировать? Да нет же! Написаны они ради строк — «У маркграфа на обеде / я не буду, дорогой». Строк, в которых звенит тоска человека, помнящего, что век его — волкодав, что «Узловатых дней колена / Нужно флейтою связать» и что «Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, / И Гёте, свищущий на вьющейся тропе», прошли вместе с русскими поэтами XX века по иным тропам… Сопереживаёт знает, помнит — но к «маркграфу» Незван, выключен из культурной цепи, выпал из нее, как из гнезда. Единственное, что еще роднит с нею, — это горестное, загаженное, просветленное, смешное пространство России:

Чуешь, сволочь, чем пахнет?!— Еще бы!Мне ли, местному, нос воротить!Политурой, промасленной робой,русским духом, едрить-колотить!(…) Пахнет, Боже, сосновой смолою,ближним боем да раной гнилой!Колбасой, колбасой, колбасою!Колбасой! Все равно — колбасой!Неподмытым общаговским блудом и бензиномв попутке ночной, пахнет Родиной — чуешь ли? —чудом, чудом, ладаном, Вестью Благой! (…)И если кому-то жутко становится от кибировского языка, на котором он, вопреки всем теоретикам, сумел таки вырыдать — самое святое, то представьте себе, на каком языке придется аукаться в надвигающейся мгле раскрепощенного плебса? (Если все мои опасения действительно осуществятся; верить в это, вопреки логике, не хочётся.