Ты у меня одна

На ступеньках первого этажа Катя притормозила.

— И давайте там заканчивайте секретничать, скоро обедать. Меня, вообще-то, мама послала за вами. А то будете потом, как отщепенцы, сами себе разогревать.

— Сейчас спустимся.

Пока поднимались в комнату, не обмолвились друг с другом ни словом. Алёна устроила медведя в кресле. Сама присела на кровать. Сначала на краешек, потом, осмелев, залезла на нее с ногами и уселась по-турецки.

— Не наигралась ты в детстве — то мультики смотришь, то медведя у меня отжала.

Шаурин вышел из ванной, но не спешил спускаться к обеду. Прилег на кровать, оперся на локоть, свободной рукой сжал Алёнкино колено.

— Не понимаешь ты меня иногда, да?

— Иногда? — мягко усмехнулся он. — Да я тебя вообще не понимаю.

— Как это?

— Вот так это. На свое понимание я уже не рассчитываю. Рассчитываю на другое.

— У меня было не такое детство, как у тебя. Так что на твое полное понимание я тоже не рассчитываю.

— А какое у тебя было детство?

Комнату затопила звенящая тишина. В такой — хрипнешь от молчания, а не от крика.

— Как в колонии строгого режима, — натянуто улыбнулась Алёна. — Шуметь нельзя, громко смеяться нельзя, плакать тоже нельзя. Любая активность пресекалась строгим: «Успокойся!». Меня все время пытались «успокоить», будто я какая-то нервнобольная. Тетушка своего-то второго ребенка не хотела, а тут ей такой подарочек достался в виде меня — подкидыш без роду без племени. Понятное дело… — пожала плечами.

— Кому понятное? Ребенок же не виноват. Или лучше, чтобы тебя в детдом отдали?

— Лучше бы отдали.

Снова удивило полное равнодушие, прозвучавшее в ее словах.

— Кому лучше?

— Лучше! — повторила убежденно. — Там все дети на равных условиях. Там ты точно знаешь, кто ты. Тебя не попрекают куском хлеба. Знаешь, как это противно? — Не сумела сдержаться от презрительной гримасы.

— А дядя?

— А дядя у нас человек такой – он любит где-то глубоко внутри и считает, что этого достаточно. Сейчас, — подчеркнула она, — действительно мне этого достаточно. Не бойся, Царевич, я не собираюсь плакаться тебе о своем несчастном детстве, — тут же улыбнулась беззаботной улыбкой, словно отрекаясь от своих слов и отмахиваясь от Ванькиного участия. — Тебе оно не надо. Мне тоже. Да и не сможешь ты понять, что значит жить с ощущением, что ты никому в жизни не нужен. Не вижу никакого смысла говорить об этом. Все давно перегорело. Чувства, они, знаешь, притупляются под влиянием длительно действующих раздражителей. Поверь, моим чувствам было отчего притупиться. У меня не то что притупилось, все давно отмерло. Когда после окончания школы я стала жить отдельно, меня как будто на волю выпустили – закончился мой строгач.

— На волю выпустили, а смеяться, плакать и говорить открыто так и не научили.