У ночи тысяча глаз

Разум Шона отдал команду органам чувств: «Ну же, сделайте все как надо. Ничего не упустите. Вы в самом центре событий».

Посреди большой комнаты сидел в кресле мужчина. Определить его возраст оказалось невозможно, ибо у смерти нет возраста. А он был так же мертв, как может быть мертво то, что еще движется. На усохшем теле — халат, на ногах — мягкие кожаные шлепанцы. Кто-то заботливо накрыл ему ноги ковриком или пледом. Совершенно белые его волосы по-прежнему оставались пышными. Но если, как догадывался Шон, еще каких-то две-три недели назад о его возрасте говорил только их цвет, эта белая шевелюра над моложавым румяным лицом, то теперь их цвет играл совершенно противоположную роль: теперь это был единственный оставшийся в нем признак жизненности. Копна чистых, здоровых белых волос над осунувшимся сморщенным лицом, похожим на спущенную футбольную камеру. Шея напоминала пучок тонких проводов в кабеле, резиновая изоляция на них разрушилась, и теперь по ним не проходило почти никакого тока. Глаза напоминали раскаленные добела заклепки, прожигающие себе путь внутри черепной коробки и углубляющие отверстия, которые они за собой оставляли.

Его окружали четыре хронометра: на комоде с зеркалом у стены, небольшие стоячие часы на столе рядом с хозяином, по соседству с ними циферблатом вверх тонюсенькие карманные, а на кожаном ремешке, самая последняя дырочка в котором уже едва удерживала их, с его истощенного запястья свисали продолговатые золотые часики. Они болтались там, как браслет.

Все часы тикали, и казалось, что вокруг раздается слабое чириканье механических птиц.

Не успела Джин представить Шона, мужчина сразу же обратился к нему:

— Пришлый человек! Посторонний! Теперь я могу проверить. У вас есть часы? Что у вас? Который час на ваших?

Шон поднял запястье, прикрыв часы другой рукой, и отнял минуту от уже отстававших часов, стоявших на виду.

— Двадцать девять минут, — сказал он, опустив руку и снова прикрыв часы манжетой.

Лицо Рида осветилось радостью.

— Джин! — воскликнул он. — Джин, ты слышишь? Значит, у меня еще одна лишняя минута! Только подумать — лишняя минута! Отведи стрелки назад…

— А мои даже, по-моему, спешат, — добавил Шон, и у него от сострадания подступил комок к горлу. Он подумал: «Только за одно то, что уже с ним сделал, Томпкинс определенно заслуживает электрического стула, не важно, намерен он сделать что-то еще или нет. Причем заслуживает самой медленной смерти, чтобы напряжение было слабое и возрастало постепенно!»

— Отец, — сказала Джин, подходя к нему и нежно возвращая на место упавшую прядь, — я хочу, чтобы ты познакомился с Томом Шоном.

Вспышка его энтузиазма угасла, словно подобное проделывали с ним уже не раз.

— Еще один доктор? Очередной психиатр?

— Нет, дорогой, нет.