Тысяча сияющих солнц

Дети тащили канистры с водой, мешки с мукой (хлеб из нее почему-то не выпекался), собирали собачьи какашки на растопку, вырезали из дерева АК-47. Ветер трепал брезент, нес мусор, сухую траву, в воздух взмывали воздушные змеи.

Дети умирали сплошь и рядом. От дизентерии, от туберкулеза, просто от голода. Если бы ты знала, Лейла, сколько детей похоронили на моих глазах! Ничего ужаснее и представить себе нельзя.

Тарик смолк. Пошевелился. Поджал под себя ногу.

– Отец умер в первую же зиму. Во сне. Без страданий. Той же зимой мама заболела воспалением легких и чуть не отправилась вслед за отцом. Температурила, кашляла, харкала кровью. Если бы не лагерный доктор… Он принимал больных в обычном фургоне, и к нему стояла жуткая очередь. Люди тряслись в ознобе, стонали, у некоторых дерьмо стекало по ногам, некоторые и говорить-то не могли, так им было плохо. И он выходил маму. К весне она поправилась.

А я поступил низко, позорно: напал на мальчишку лет двенадцати. Приставил осколок бутылки к горлу и отнял одеяло. Матери отнес.

Когда мать выздоровела, я поклялся, что буду работать, скоплю денег и мы снимем квартиру в Пешаваре. С отоплением и чистой водой. И я стал искать работу. Иногда по утрам в лагерь приезжал грузовик. Нужны были крепкие парни – расчищать поля от камней, собирать яблоки. Деньгами, правда, платили редко. Одеяло или пара ботинок – вот и вся оплата. Только меня никогда не брали. Посмотрят на мою ногу – и возьмут другого.

Можно было наняться копать канавы, строить хижины из самана, носить воду, чистить нужники. Желающих было предостаточно. А от меня отказывались.

И вот однажды, осенью 1993 года, мною заинтересовался один лавочник. Надо отвезти кожаное пальто в Лахор, говорит. Хорошо заплачу. (Хватило бы, чтобы снять квартиру на месяц-другой.) Вот тебе адрес моего друга. Это прямо у вокзала.

Конечно, я знал, в чем тут дело. Знал почти наверняка. Но деньги… кто бы мне предложил такую сумму? А зима была не за горами.

Я даже в автобус не успел сесть. Быстро меня вычислили. А может, подставили. Чуть полицейские подкладку надрезали, гашиш и разлетелся по всей улице.

Тарик издал дребезжащий смешок. В детстве он тоже так смеялся, чтобы скрыть смущение, когда набедокурит и все откроется.

– Он был хромой, – поделился Залмай. – Это тот, о ком я думаю?

– Он просто заглянул на огонек, – вмешалась Мариам.

– А ты заткнись! – Рашид поднял кверху палец и повернулся к Лейле: – Что я вижу! Лейли и Меджнун снова вместе! Как в старые добрые времена. – Лицо у него словно окаменело. – И ты впустила его. Сюда. В мой дом. Он был здесь с моим сыном.

– А ТЫ МНЕ НЕ ВРАЛА, ЧТО ЛИ? – взревел Рашид.