Ты всё ещё моя (СИ)

И выдает, выдает… Дыхание спирает. Глаза жжет.

Лиза отстраняется. Смотрит мне в лицо. И, естественно, читает эмоции ошибочно.

– Отрицательный? – выдыхает расстроенным шепотом. – Странно… Я уже думала, что все… Мне казалось, что я чувствую… И… – замолкает, когда я начинаю смеяться. Что за эмоции у меня прорываются, она не понимает. – Ты чего?

Прикладываясь лбом к ее лбу, выталкиваю рваным шепотом:

– Положительный, Лиз… Положительный!

Она охает и резко оборачивается. Поймав зрительно результат, со стоном затискивает ладонью рот."

"Крутанув обратно, крепко-крепко к себе прижимаю и сам даю по сырости. Ну да, не могу сдержаться. И даже не думаю об этом. Мы проживаем свои эмоции. Счастье, которое заслужили.

А потом я подхватываю Лизу на руки, на радостях подбрасываю и несу в спальню. Там кружу, останавливаясь лишь для того, чтобы спросить, не укачал ли?

– Качай еще… Качай, пожалуйста… – неизменно просит она.

Качаю, конечно. А после люблю. В эту ночь особенно нежно и осторожно. Блядь, я готов сдувать с нее пылинки. Но и оторваться от любимой не способен.

– Ты так нужна мне, Лиза… – на повторе свою одержимость выдыхаю. – Ты так сильно мне нужна… Только ты.

Благо ей не надоедает. Принимает так же горячо.

– А ты – мне, Тём… Очень-очень… Очень!

Глаза в глаза.

Интенсивно. Требовательно. Бесконечно.

– Люто, Чарушина.

– Люто, Чарушин.

57

…он любил меня в любом состоянии...

– Артем… – выдыхаю и срываюсь на тихий смех, потому что прикосновение его губ к затылку вызывает мурашки. – Что ты делаешь? У нас гости, ты не забыл?

Поцелуи не прекращаются. По шее, щеке, уху, скуле, виску идут. У меня последние месяцы чувствительность повышенная. Едва Чарушин касается, все волоски на теле дыбом встают, и волны дрожи такие гуляют, будто разряды тока.

– Красиво тебе, – прижимаясь все крепче к моим ягодицам пахом, ласково гладит округлившийся животик. Стоило бы озаботиться тем, что изомнет белое хлопковое платье, которое Рина подобрала специально для выканюченного ею же гендер-пати. Но, по правде, с Артемом на подобных мелочах концентрироваться не получается. – Труба, Лиз… – вот, что получается, когда будущий батя старается не материться. Всегда хихикаю, когда слышу эти «подмены». – Не думал, что можешь быть еще красивее… Не представлял, родная.

Никогда не считала себя какой-то особенной, но Чарушин именно так воспринимает. Смотрит так, что попросту смущает, такие порой безумные эмоции одним лишь взглядом выдает. Каждое изменение во мне замечает. Ничего мимо него не проходит. Особенно сейчас, когда мое тело меняется во время беременности.

– Стой, не шевелись. Дай вдоволь потрогать, – за пять месяцев миллион раз успел подобные требования выдвинуть. – У тебя тут ребенок. Мой ребенок.