Ты теперь моя

Знаешь, куда вывозить.

— Будет сделано.

Едва Мурманский выходит, неожиданно для самого себя резко и грубо притискиваю Юлю к груди. Сгребая в кулаки ее рубашку, теряю контроль над своей силой. Больно ей, наверное. Слышу, как вдыхает со свистом и замирает. Не сопротивляется.

— Юля, Юля… — эмоции сменялись кислотным калейдоскопом. И злюсь на нее, и жалею, мать ее… и что-то еще… — Слышишь меня? Послушай. Юля?

— Да… Я слышу. Говори. Говори, пожалуйста…

— Никогда больше так не делай, слышишь? Ты должна научиться осторожности, понимаешь?

Подмывает орать благим матом. Сдерживаюсь, не желая пугать ее еще больше, чем есть.

— Обещай! Юля!

— Обещаю.

Хочу ей верить. Хочу выдохнуть свободно. Но, мать вашу, не отпускает. Разбирает с той же силой. Если хуже не становится.

— Сейчас пойдем под душ. Нужно все смыть, — и остыть. — Понимаешь?

— Да…

— Отлично.

Заношу Юлю в ванную. Машинально щелкаю замком. Прошу опустить ноги на пол, но она не поддается, продолжая обхватывать меня всеми конечностями.

— Я никуда не уйду.

— Со мной?..

— С тобой.

Выпустив девчонку из рук, с неясной тревогой осознаю, что не могу выпустить ее из фокуса. Накручиваю выдержку на максимум, а она слетает. Не помню, чтобы когда-то прежде такое случалось. Обычно в нужные моменты я умею перекрывать все эмоции, притуплять восприятие. С Юлей же, будто против течения плыву.

Начинаю расстегивать пуговицы некогда белой рубашки.

— Нужно все снять. Хорошо? Не боишься?

— Нет, конечно…

Это ее «конечно» сейчас звучит почти смешно. А у меня снова за ребрами все в кучу сжимается. Одна секунда без контроля — искра. Огонь охватывает сбившиеся органы, словно груду старого барахла.

Не тушат его даже густые струи прохладной воды. Зябко вздрогнув, Юля бросается ко мне. Обхватывая руками торс, вжимается в грудь с такой силой, что мне самому становится трудно дышать.

— Тихо, девочка. Подожди.

Отодвигаю ее к стеклянной стенке и меняю температуру воды на более комфортную.

— Юля, нужно все смыть. Понимаешь? Волосы тоже… Сможешь?

— Не знаю… — Кривится и передергивает плечами от брезгливости. — Я немного боюсь крови. Немного, — акцентирует степень.

Привирает, конечно.

— Ладно, постой спокойно.

Кивает и зажмуривается. Но едва я наливаю в ладонь шампунь, начинает капризничать, как маленькая.

— Мне не нравится этот запах… Он пряный и противный…

Медленно вдыхаю, подбирая слова, которые могут помочь пробиться сквозь новый поток ее паники.

— Я понимаю. Но другого здесь нет. Наверху, если захочешь, вымоешь повторно.

Никогда прежде мне не приходилось мыть женщине голову. У Юли густые и длинные волосы, и, как я ни промываю пряди, все мне кажется, что пена алеет от напитавшейся в них крови. Смываю и вновь намыливаю. Проделываю эти манипуляции раза три подряд.