Ты теперь моя

На воздух, во внешний мир. Ты тут одна не останешься, а если останусь я — будет хреново.

И я затыкаюсь. Замыкаю внутри себя весь тот хаос, с которым по-другому справиться не получается.

Одеваюсь медленно. Пальцы меня совсем не слушаются. Джинсы не лезут на бедра. Свитер несколько раз из рук выпадает. Волосы усмирить даже не пробую, оставляю распущенными.

Как ни странно, едем мы не домой. Сауль дает Чарли распоряжение ехать в порт. Я тяжело сглатываю, пытаясь поймать на лице мужа хоть какую-то эмоцию. Что это значит? Что он собирается со мной делать? Совершенно не к месту всплывает в памяти предупреждение Вадика про Золотой Рог. Грузовые терминалы — еще безнадежнее. Не могу не волноваться.

Пока мы добираемся, дождь прекращается, но промозглая сырость продолжает висеть в воздухе увесистым плотным смогом. Не знаю, какую цель преследует Сауль: правда ли собирается меня утопить или просто на нервах играет? Послушно таскаюсь за ним от причала к причалу, пока он, вроде как совершенно не озадачиваясь моим присутствием, решает рабочие вопросы.

Через несколько часов таких хождений, когда у меня уже ноги гудят от усталости и язык чешется от вынужденного молчания, Саульский направляется к зданию офиса, и я так же молча — за ним. В кабинете тепло и уютно, но внутренней тряске это не мешает. Она продолжается.

Чего он, черт возьми, добивается? Я теперь постоянно буду при нем? Что за ерунда?

Хотелось бы сказать, что на нервах я забываю обо всем, что произошло утром, о том, что ответа на мой вопрос он так и не дал, о своих чувствах… Но это вовсе не так. Я не могу не думать обо всем этом.

А еще, наблюдая за тем, как Саульский работает, меня вдруг разбивает неистовое желание подойти к нему, забраться на колени, крепко-крепко обнять, уткнуться носом в шею и попросить, чтобы он заверил, что я единственная. Пусть хоть соврет! Но он не станет, конечно. Не в его это характере. Не считает обязанным передо мной объясняться, а врать уж тем более."

"Завтракаем и обедаем в его кабинете, секретарь вносит доставку из ресторана и несколько раз, будто по часам, кофе. Я ее рассматриваю в первый раз, а потом теряю интерес, подмечая, что возраст у нее далеко не тот, который способен заинтересовать Саульского. Выглядит приятно, но подойдет больше моему папе.

Под вечер напряжение вытряхивает из меня новые эмоции. Меня разрывает от бездействия. Я растеряна и сбита столку, не знаю, что должна делать, но и не могу больше хранить благоразумное молчание.

— Зачем я здесь?

Если он не собирается меня наказывать ни за побег, ни за пощечину с царапинами, зачем? Намеренно давит мне на нервы? Так мне хватит!

— Ты здесь, потому что я так хочу. Сиди тихо, Юля. Скоро поедем домой.