Ты теперь моя

И сходу набирает сумасшедшие обороты. Отстраненно пропускаю через осознание то, как оно выбивает мне ребра, и поднимаюсь. Из-за гула в голове шагов своих не слышу. Пространство вокруг вращается. Но я просто иду, используя привычные навыки. Сначала по наитию двигаюсь. Потом уже на звук детского голоса.

Дверь в спальню приоткрыта. Остается лишь толкнуть ладонью и войти. Тормознув, с трудом перевожу дыхание. И толкаю.

Стоящая ко мне спиной Юля выразительно напрягается. Не оборачивается, чтобы взглянуть, кто вошел. Она знает.

Я совершаю еще несколько шагов. И вижу своего сына.

«Юля… Это надо исправить…»

«За одно это предположение тебя ненавижу! Никогда не прощу этих слов! Никогда!»

Я сам себе не прощаю. Я сам себя ненавижу. Много за что. И все связанно с Юлей.

Мой сын. Мой сын. Мой сын.

Наш.

Я был один. Потом у меня была Юля. Год у меня не было никого и ничего. В душе лишь кровавая рана оставалась. А сейчас… Нас трое.

Ощущения с ног сшибают.

Если можно повторно умирать, то со мной в тот миг происходит именно это.

Он меньше, чем я себе представлял. Хотя, безусловно, я в принципе не знаю, как должен выглядеть пятимесячный ребенок. Кроме того, он издает странные звуки. Они качают воздух и вибрациями оседают у меня в груди.

Не знаю… Не знаю, смогу ли я к нему когда-нибудь прикоснуться. После того, как неосторожно я обращался с Юлей, есть опаска, что я вновь сделаю все неправильно. Но быть оторванным от них я уже никогда не смогу.

Юля, очевидно, заканчивает переодевать ребенка и, взяв его на руки, прижимает к груди.

— Ты не мог бы выйти? — ее голос звучит резко. — Мне нужно покормить Богдана. Потом, если захочешь, конечно, я тебя позову, и ты сможешь с ним познакомиться… Сейчас он голоден и будет капризничать.

Мелкий, будто разобрав, что речь о нем идет, решается поддержать предложение ревом. Но будь я трижды проклят, не могу не воспользоваться.

— Корми.

Юля с шумом выдыхает.

— Ты же не думаешь, что я стану делать это при тебе?

— Ты же не думаешь, что я собираюсь выходить? — парирую, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Из упрямства оставишь его голодным? А я уж было решил, что ты выросла, мурка, — выдыхаю вовсе не терпеливым тоном. Дожимаю взглядом. — Ты же понимаешь, Юля, что стыд в нашем случае ни хрена неуместен. Не помню, чтобы ты прежде выказывала подобное смущение. Даже в первую ночь.

— Рома…

— Юля.

— Не может всегда быть только так, как хочешь ты!

Я из последних сил глушу вспыхивающие, как сухой хворост, эмоции. Некоторое время молчу, чтобы дать и Юле успокоиться.

— Я знаю. Поверь мне, принцесса, я это год назад понял. Но сейчас ты идешь против нас троих. Так делают трусы, Юля. Будешь дальше упорствовать? Вперед, — развожу руками. — Только я тебе помогать не собираюсь, — вновь делаю небольшую паузу.