Ты (не) моя мама

Я много думала об этом во время нашей разлуки, боялась, что если судьба преподнесёт нам встречу лицом к лицу, она узнает меня и задаст главный вопрос, на который я не смогу ответить, как бы ни желала этого.

В информации, представленной СМИ нигде не упоминалось, что Алёна приёмная дочь. Надежда отзывалась о ней, как о родной, и относилась так же — с большой любовью. Любовью, которой Алёна была лишена когда-то. Мною.

Самое ужасное, о страшной болезни своей приёмной матери она ничего не знала. И это казалось мне самой большой ошибкой Надежды. Мне было обидно за дочь до скрежета зубов, но вмешиваться не смела.

Наше сближение с Алёной произошло неосознанно. По крайней мере, для неё. Каждый раз, когда мы виделись, я жадно слушала каждое её слово, представляла истории из её жизни так, словно проживала их вместе с ней. Она никогда не говорила о своей прошлой жизни, лишь о прекрасных счастливых моментах, которые ей подарила Надежда.

Насколько же несправедливой бывает жизнь. Когда я писала отказ от собственной дочери, я мечтала умереть на месте, а в итоге умерла та, кто дал ей новую жизнь и семью. И теперь глядя в тёмно-зелёные глаза её брата — Владислава Ярчинского, я молила лишь об одном — оставить мне возможность видеться с Алёной.

— Что вы несёте? — глухо спросил Ярчинский, чуть ослабив галстук. — Вы в своём уме?

Мне понятна его реакция. О том, что Алёна для семьи Ярчинских не родная, знали единицы. И теперь этот мужчина гадал, откуда я могла выведать эту информацию. Всё просто — я была родной матерью его приёмной племянницы.

— В своём, — подтвердила тихо. — Я знаю, что Алёна была удочерена Надеждой в возрасте пяти лет…

— Я не знаю, каким образом вы узнали эту информацию, но в одном я точно уверен — если бы вы посмели сказать подобное моей сестре, она бы вас на пушечный выстрел не подпустила к Алёне.

— Ваша сестра знала… — выдохнула я.

— Что?!

— На протяжении последних трёх месяцев Надежда знала, что я — настоящая мать её дочери…

Владислав шумно втянул ноздрями воздух, словно взбешённый жеребец, и грозно пророкотал:

— Убирайтесь вон из моего кабинета.

— Владислав, послушайте…

— Я сказал вон! — выдал он ещё громче, заставив меня вздрогнуть.

Вцепилась в сумочку, борясь за остатки самообладания. Глаза невольно наполнились слезами, и я резко отвернулась, зажимая рот рукой. Я ошиблась, решив, что после моего признания, Ярчинский выслушает меня. Но и показывать своё моральное состояние я не хотела. Расправив плечи, быстрым шагом направилась к двери.

— Наталья! — окликнул меня Владислав у самого выхода.

Я замерла, почувствовав внутри себя, где-то глубоко-глубоко, крохотный, едва уловимый лучик надежды. Повернулась к Ярчинскому, столкнувшись с холодной вязкой трясиной его ледяных глаз.