Ты моя, Птичка!

Молниеносно пролетел туда, где спала его сестра, проверил, не доверяет что ли?

Я смотрела на него, на его лицо, когда он был рядом с ней, на его глаза… со стороны… все со стороны видно. Его чувства к этой маленькой девочке бегущей строкой выделяются у него на лбу. Любит, любит так, что скулы сводит. Даже я не могла долго наблюдать, как он аккуратно проводит по ее длинным кудрявым волосам, как подрагивают его пальцы, боясь разбудить, напугать, сделать плохо. Чуть не прослезилась, ушла на кухню.

Интересно, Антон испытывает такие же чувства? А я? Я люблю его так же сильно, как Шторм Аду? Люблю ли я его настолько сильно, чтоб отпустить..?

— Вася, ты ей что-то говорила? — вышел ко мне парень.

— В смысле? — прикинулась я чайником.

— Ты… то, что вчера было, это не… Ты ей не говорила о том, что вчера…

— Нет, это ваше дело. Зачем я-то лезть буду? — Сказать честно, на парня я злилась, злилась именно из-за того, что вчера увидела. Я же вижу, как он трогательно относится к девочке, как любит, как боготворит. А потом пойти и зажать в темном углу какую-то там… Карину. Как же они так могут делать то?

— Спасибо. — выдохнул он.

— Но ты скажи. Лучше сознайся, покайся и моли о прощении, чем ты будешь врать и изгаляться, а ей кто-то донесет другой.

— Я не смогу, пока точно не смогу. Тут и так все… очень…

— Что случилось? Она была на грани срыва сегодня, пришлось поить ее валерьянкой.

— Ее мама серьезно больна и… Ада сегодня об этом узнала…

— Серьезно больна? — сердце застучало быстро-быстро, к чему бы это? Я подняла руку и заправила волосы за ухо, Дан увидел мои шрамы. — Что с ней?

— Рак. Последняя стадия.

— О, Господи, — я будто задохнулась. Меня будто окунули с головой в холодную воду. Почему то перед глазами престало лицо что-то бубнящего себе под нос отца.

— Понятно, — прохрипела я и отвернулась.

— Я забираю ее. Спасибо, Вася. За все.

— Не за что. — прошептала я в закрытую дверь, в которую Даниил вынес свое сокровище на руках.

Захотелось плакать, сильно плакать. Пока я наслаждалась любовью, заботой и теплом Антона я старалась не вспоминать, того, что пришлось пережить. И раньше я думала, что самое больное в моей жизни это потеря ребенка и не возможность деторождения. Смерть близких. После, предательство родных и любимых. Но только сегодня я вдруг поняла, что самое страшное это тот момент, когда я узнала, что папа болел. Что ему оставалось несколько месяцев. Та авария была несчастным случаем. У нас так бывает. Может случится все, что угодно. Хоть сосулька на голову упадет и вот, ты не жилец. Горе, конечно, это невосполнимая потеря, которая с тобой останется на всю жизнь. Но тот случай, когда человек и его родные знают, что сегодня он здесь, дышит, радуется, улыбается, а пройдет определенное количество дней и его не будет.