Развод. Ты меня предал (СИ)

— Я тоже, — шепчет Ия, — но я не могла больше молчать, Матвей. Да разве я могла? Ведь у нас мог бы быть ребенок. Матвей, — она всхлипывает, — я понимаю… вы семья… были семьей, но разве такое можно простить? То, что они со мной сделали?

Оглядываюсь. Это подготовка ко второму этапу промывки моих мозгов? Слишком много слов о ребенке.

— А зачем ты пришла к ним?

— Я искала тебя. Ты не отвечал на звонки, и я волновалась. Ты ведь… — всхлипывает и пускает ручьи слез, — тоже был жесток со мной. Этот месяц… Ты хоть думал, каково мне?

Меня опять утягивает в темноту, в которой второй женский шепот просит Ию переждать в стороне, чтобы мои новая память окрепла и чтобы я свыкся с ней.

— Я не думал, — отвечаю я. — Этот месяц я… знаешь, Ия, мне весь этот месяц было дерьмово. Я обманывал жену, дочь…

Я замечаю в глазах Ии злость и ревность.

— Каждый день я жил в ожидании того, что все скоро вскроется и рванет. И ты…

— Я должна была сказать. Мне тоже было тошно. Она ведь моя подруга, мы с ней с детства дружим… И она должна была понять…

— Понять предательство двух близких людей?

— Мы не виноваты, Матвей. Мы столько лет сопротивлялись…

— И думаешь, все это стоило того?

— Да.

Вздыхаю. И прохожу, не разуваясь, в небольшую гостиную и падаю на диван, на подлокотнике которого лежат окровавленные джинсы.

Могу предположить, что я должен был их увидеть.

Да, брошены они будто в небрежности, но мерзкое кровавое пятно сразу бросается в глаза среди милой и уютной обстановки.

И надо сказать, меня джинсы царапают что-то в подсознании. Кровь запеклась темным пятном на светлой ткани, и я, кажется, даже чувствую этот легкий запах железа.

Яркий и въедливый акцент.

Игорь прав. Наш мозг работает удивительным образом, и у нас нет контроля над тем, как он решит принять реальность.

— Да… было столько крови, — шепчет Ия. — И до сих пор кровит, Матвей… Мне так жаль… И мне так страшно и больно…

На столике — фарфоровый чайник и две чашки с золотой каемочкой по краю.

Ия наливает чай в одну из чашек, и со слезами на глазах вручает ее мне:

— Ты останешься? Дома ведь тебя не примут.

— Не примут, — хмыкаю я, — да я и сам не смогу теперь вернуться.

Делаю под ее темным взглядом глоток чая, которым почти опустошаю чашку, а затем поддаюсь в ее сторону.

В неожиданном поцелуе, который она не ждала, я вливаю в нее терпкий чай, а затем под испуганное мычание запрокидываю голову за волосы и прижимаю ладонь ко рту. Она машинально и на испуге сглатывает отраву.

Набрав в рот слюны, я сплевываю на ковер и всматриваюсь в ее глаза, что теряют тень злорадства.

— Матвей… — сипит она. — Что ты делаешь…

Или я не угадал? В чае не было того, чего я ожидал?

— Матвей! — взвизгивает она, вырывается, но я замечаю, что ее движения стали неуклюжими.