Твой первый - единственный

Ты… ты здесь вообще не виноват. Я…

– Почему? Почему ты молчала? – взглянув на Риту, я увидел в ее глазах стыд и поразился этому.

– Как… – губы Марго дрогнули так, если бы она сдерживала слезы, что рвались наружу. – Как бы я могла сказать о таком? Что мой отец… монстр, избивающий собственную дочь? Ну как? Как, Вить? Это было то, о чем я мечтала забыть, это был кошмар, от которого я убегала к… – она запнулась, будто не решаясь озвучить правду. – К тебе. Я не хотела, чтобы кто-то видел все это, я… – по щеке Марго скатилась слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони.

– Рита, – прошептал.

– Прости, Вить! – Романова шмыгнула носом, затем дернула ручку двери и выскочила на улицу. Ее худенькая фигурка мелькнула перед моей машиной. Она семенила, с каждой секундой отдаляясь все дальше от меня. Я хотел нажать на педаль газа и поехать следом, но вдруг перевел взгляд к боковому стеклу, стиснув челюсть.

Глава 24 - Рита

Под ногами хрустел снег, его звук разносился эхом в голове, словно сигнальная тревога. Каждый шаг будто предвещал беду. В какой-то момент я не выдержала, остановилась и выдохнула горячий воздух, втягивая прохладу, что кусала легкие. На улице было так холодно, я едва ощущала кончики пальцев, которые сделались деревянными. У меня дрожало все, зубы стучали друг об друга, заставляя двигаться челюсть.

В этот раз слез особо не было, лишь ноющая боль за ребрами. Я коснулась груди, ударив себя кулачком. Раз. Другой. Третий. Господи, ну почему не отпускает? Оглянувшись, я вдруг осознала – вокруг никого. Нет Витиной машины. Нет двора, в котором выросла. Нашего подъезда. Обшарпанной двери. И стыда, из-за которого хотелось провалиться сквозь землю.

Большую часть сознательной жизни я боялась признаться Вите в поступках отца, стыдилась той боли, что причинял мне папа. Я сама себе казалась грязной, никчемной. Не было дня, чтобы смотря в зеркало, в голове не возникал образ монстра, живущего в той квартире. Можно убежать из дома, можно удалить номера, можно задрать высокого подбородок и выдавать трусость за силу. Но зашить раны, которые рассекали годами, практически невозможно. Только рядом с Витей я забывала о прошлом, расправляла крылья, что отец пытался вырвать с корнем.

Любовь… Такое вроде бы простое слово. Любовь была моим лекарством. Пусть и оказалась в итоге отравленной стрелой. Хотя сейчас я уже не понимаю до конца, была ли та стрела отравленной, не отравила ли я ее сама.

Добравшись домой, скинула вещи и, не включая свет в коридоре, пошла в душ. Открыла горячую воду, меня жутко трясло, будто заболела. Вскинув голову, я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в тепле, расслабиться, забыться. Однако получалось так себе.