Твой первый - единственный

Что я здесь делаю? Для чего пришла рассказать правду? Кому она нужна? Губы дрогнули, мне хотелось закричать.

Подняв телефон с асфальта, я двинулась прочь от дома, в котором жил Витя, в котором была слишком часто, чтобы не запомнить каждый его кирпичик. Шаги мои были тяжелыми, ноги дрожали. Я шла не быстро и не медленно, ощущая как холодные капли летнего дождя проникают за шиворот. Они скользили под одежду, скатываясь по теплой коже.

Дождь усилился, а и я не заметила за ним собственных слез. Последние две недели прошли как во сне: они душили горло, ранили сердце, протыкая его острыми шипами. Однако надежда не давала сломаться. Я верила – глупо, по-детски, словно маленький ребенок, что смотрит на небо и ждет падающую звезду, которая исполнит все-все его желания. А потом внезапно узнала, что звезды не имеют магического свойства, мечты не сбываются, надежды гаснут, не успев зажечься.

Витя, вероятно… и не любил меня. У него таких как я… их будет тысячи.

Такое чувство, словно дверь в мою душу открыли нараспашку, впуская туда яркого мальчишку с глазами морской волны, и разрешили потоптаться, вытряхнуть остатки чего-то светлого.

А потом я увидела самого Шестакова. Он вышел из такси с какой-то девчонкой. Они шатались, смеялись, о чем-то говорили. Я шмыгнула за дерево, прикрыв ладонью рот, грудь разрывало, словно туда залили канистру кислоты.

Никакой любви не было. Разве можно за четырнадцать дней разлюбить? Пусть я в его глазах и оказалась предательницей. Не верю, так не бывает… Облизнув соленые губы, я прикусила щеку изнутри, стараясь подавить всхлип.

Шестаков наклонится и поцеловал в щеку незнакомку, скользнув ладонью по ее бедру. Я не могла смотреть на это, не могла поверить…

Развернувшись, побежала прочь, словно от чумы, словно могла заразиться чем-то смертельным, если бы находилась там еще хоть минуту.

Домой я добрела кое-как, больше по наитию, чем по большому желанию. Встретила отца на пороге, вспомнила его крики в выпускной, грубые слова, пощечину, которую он не постеснялся отвесить при матери.

– Что? Нагулялась? – брезгливо прорычал он, будто говорить со мной, видеть меня, ему было в тягость.

– Скажи честно, – прошептала, поджав губы. Я стояла на пороге, по одежде стекали капли дождя. А может, он шел у меня в душе – слишком сильный и громкий ливень, капли которого словно выстрелы из пулемёта, разбивали остатки моей брони. Я устала быть сильной.

– М? – отец выгнул бровь. Дома никого не было, кроме нас двоих.

– Ты когда-нибудь меня вообще любил? – я уперлась плечом в дверной проем, всматриваясь в глаза мужчины напротив. Лицо его вытянулось, постарело, кожа сделалась грубой, кое-где прослеживались морщинки.