Туман над темной водой

Вжих-вжих… Качели скользили обратно, на мгновение возвращая Ирину на наполненный запахами травы сеновал, и тут же снова уносили далеко-далеко. Вжих-вжих… крепкие мужские ладони ловили ее, не давая упасть, и снова отправляли в волшебный полет. И было в нем столько счастья, что от него даже становилось немного больно. Но боль эта была не мучительной, а сладкой, требующей повторения снова и снова, и Ирине казалось, что все это сладостное безумие никогда-никогда не кончится.

Она не сразу сообразила, что уже никуда не летит, а просто лежит на покрытом одеялом сене, заботливо укрытая другим одеялом, предусмотрительно захваченным Александром из комнаты. И как это ему удается не упускать ни одной мелочи?

– Стало лучше? – спросил он, улыбаясь самыми уголками губ.

– Стало, – честно призналась Ирина.

– Ты почти сразу уснула, и я не посмел тебя разбудить, – сказал он и ласково, совсем необидно засмеялся. – А еще говорят, что это мужчины сразу засыпают после секса.

– Я не спала, – оскорбилась Ирина.

– Еще как спала и даже немножко храпела. Точнее, сопела, но это было очень умильно, – сообщил он и поцеловал Ирину в нос. – Ты бы и до утра спала, если бы я тебя не разбудил поцелуями, как принц Спящую царевну. Предлагаю вернуться в дом и лечь в постель, где и положено спать добропорядочным бюргерам.

– Господи, там же Ванька один, – всполошилась вдруг Ирина, вскакивая и натягивая ночнушку, в которой пришла на сеновал и которая теперь валялась рядом, отброшенная за ненадобностью. – Сколько я спала?

Александр посмотрел на свои командирские часы, которые, казалось, никогда не снимал.

– Тридцать пять минут. С того момента, как мы здесь расположились, час прошел. Понимаю, что мы уединились на непозволительно долгий срок, но мне было так жалко тебя будить. Ты так сладко спала.

Он уже тоже поднялся на ноги и быстро оделся. Бросив последний взгляд на белеющее одеяло и подумав о том, что нигде в жизни ей не было так хорошо, как на старом деревенском сеновале, Ирина быстрыми шагами двинулась ко входу в жилую часть дома. Если Ванечка проснулся, то мог и испугаться, оставшись один.

– Не мать, а ехидна, – сердито думала Ирина, шагая по рассохшимся доскам пола. – Меня всегда удивляло, как женщины могут думать о любовнике больше, чем о собственном ребенке. И вот пожалуйста, докатилась.

Рванув обитую войлоком дверь, ведущую во внутренние комнаты дома, Ирина затаила дыхание и прислушалась. Стояла тишина, нарушаемая лишь ходиками на стене кухни. Сын не плакал, и Ирина перевела дыхание, немного успокаиваясь. В конце концов, она так заслужила свое нелегкое право на личное счастье.