Цыганочка, ваш выход!

Скоро светать начнёт, а нам с тобой до света уехать надо. Пусть не видит никто, ну их…

– Что, и запряжёшь сама?

– Запрягала же допрежь. Я всё могу, не бойся. Да идём уже, переоденешься хоть! – Копчёнка подняла костыль, протянула мужу, помогла опереться. – Давай, давай, живо! Или решил, мне назло, от остуды сдохнуть?!

Мардо коротко, исподлобья взглянул на неё. Безрадостно усмехнулся, провёл мокрой ладонью по лицу. И, опираясь на костыль, двинулся вслед за уверенно шагающей Юлькой к табору.

Позднее осеннее солнце ещё даже краем не выглядывало из-за леса, когда от спящего табора отделилась и покатилась по дороге запряжённая серой парой телега Копчёнки. Среди узлов и перин спали дети. Митька, держа вожжи, сидел на передке. Лошади, покачивая головами, шли привычным, ровным шагом, рядом с ними бежал мохнатый пёс. Юлька шагала за телегой, разбивая босыми ногами тонкий ледок в лужах, на ходу поправляла сползающие подушки. То и дело она оглядывалась назад, но покрытый туманом табор был тих и вскоре скрылся за поворотом дороги.

– Антонина Яковлевна, уже наш выход!

– Я знаю… Моня, я сию минуту…

– Антонина Яковлевна, может, дать попить? Надо выходить… Вы помните, кто там сегодня в зале?

– Ох, да помню… Сейчас. Настраивайтесь пока. – Нина, сидящая на хлипкой козетке в крошечной «актёрской» позади ресторанного зала, с трудом подняла голову. В глазах тут же снова всё поплыло. Отсыревшие, с отставшими кусками обоев стены закачались. В тусклом треснувшем зеркале напротив отразилось бледное, худое лицо в ореоле растрёпанных кудрей, прихваченных алой лентой. Неужели это она?..

– Уберите зеркало… – пробормотала Нина, вновь роняя лицо в ладони.

– Антонина Яковлевна, что нам делать? – Стоящий рядом скрипач испуганно смотрел на неё. – Мы никак не можем сейчас отказаться! Уже приехал Штопор со своими, орёт как недорезанный, требует Нинку Молдаванскую! Сам под «марафетом»! Антонина Яковлевна, это уже опасно! Если мы скажем, что вы больны, он просто…

– О-о-о, чтоб вас разорвало всех… – простонала Нинка Молдаванская, отчётливо понимая, что Моня прав и надо, хоть сдохни, подниматься и выходить в ненавистный зал ресторана. Но стены вокруг плыли, голова горела, а пальцы, сжимающие виски, напротив, казались ледяными.

«К чёрту!!! Встала и пошла, ты на работе!» – свирепо приказала себе Нина и резко поднялась с места. Пол тут же накренился: ей пришлось с размаху ухватиться за Монин рукав. Скрипач бережно подхватил её под локоть и повёл на эстраду.

Коммерческий ресторан «Савой» в этот дождливый весенний вечер 1922 года был полон. Чуть фальшивящее пианино гремело во всю мочь, и Нина поняла, что Ида Карловна наяривает явно заказные «Кирпичики», с грехом пополам перекладывая их на мажорный лад. В большом зале было людно, шумно.