Аленький цветочек

Рациональный ум его отказывался верить в чудеса, шептал: «Нет идеализму! Кант был не прав!» – «Ещё как прав, – гудели сфинктер, желудок и толстая кишка, – первичен дух, а мир иллюзорен!»

Наконец Гринбергу всё стало ясно. Бледный, но с просветлённым лицом, вышел он из сортира, явился к Виринее и, взволнованный, тяжело дыша, взял её руки в свои:

– Верю тебе. Прости за всё, если сможешь.

Виринея была не злопамятна. Этой ночью кошмары не тревожили Гринберга. Ему приснилась мама, старшая-буфетчица во дворце Дружбы народов. Она золотозубо улыбалась и подливала в «Советское шампанское» минералку…

Есть штамп, которым очень любили потчевать нас киношники, снимавшие «про войну» лет пятнадцать-двадцать назад… Только не подумайте чего непатриотичного об авторах этих строк. Мы здесь не имеем в виду ни «Отец солдата», ни «Чистое небо», ни «Летят журавли». Это киношедевры, а они, удивительное дело, как-то обходились без штампов. Нет, мы говорим о проходных кинолентах; старшее поколение подтвердит, в каких масштабах производилась подобная продукция. И чего она стоила.

Так вот. Молодого солдата, которого авторы фильма вознамерились угробить ради пафоса и художественной правды, обязательно застают пишущим письмо маме. Не дяде, не брату, не свату, не любимой девушке, наконец, – токмо и единственно маме. «Сейчас в атаку пойдём, – обрываются торопливые строки, – после боя допишу…»

Естественно, письмо так и остаётся недописанным.

Есть ещё другой штамп. На передовой появляется великий Жуков (Конев, Рокоссовский, Ватутин – нужное подчеркнуть). По какой-то причине полководец обращает внимание на трогательно-безусого лейтенанта, расспрашивает, из каких тот краёв, кто родня, каковы планы на «после войны»…

Поднаторевший зритель уже знал, что в следующем кадре покажут сражение. В котором бедолагу неотвратимо угробят. Да ещё с особой жестокостью. Или как-нибудь до предела обидно. Чтоб знали…

Впрочем, к нашему повествованию этот второй штамп отношения не имеет А если честно, то и первый. Ибо письмо писал не юный солдатик или мальчишка-лейтенант, а матёрый спецназовец Глеб Буров. И он вовсе не собирался идти в ближайшее время в штыковую атаку. И уж подавно не собирался в ней погибать.

Тем не менее Глеб – на радость будущим кинематографистам – писал письмо. Причём именно маме. Пальцы, те самые, чей удар был способен расплющить муху в полёте, привычно бегали по компьютерным клавишам.

«…Ещё я тут всё время сны замечательные вижу. Вчера вот папа приснился… То есть и я вроде взрослый был, и он – как тогда с тобой. Я тут его на досуге нарисовал. Напиши, похож получился или не похож…»

Несколько щелчков мыши, и рядом с текстом появился рисунок. Мастерски выполненный на том же компьютере. С экрана смотрел улыбающийся мужчина.