Сияющая цитадель

Кресло перевернулось, и стирик извивался на полу, точно в припадке.

— Это он! — завизжал Колата, дрожащей рукой указывая на него. — Это Заласта! Он во всем виноват!

Сефрения громко ахнула, и Спархок быстро взглянул на нее. Она откинулась в кресле, потрясенная почти так же сильно, как сам Заласта. В глазах ее были неверие и ужас. Даная что-то быстро говорила ей, сжимая ее лицо в своих маленьких ладонях.

— Проклятие тебе, Спархок! — Заласта не произнес, а прокаркал эти слова, опираясь на посох и с немалым трудом поднимаясь на ноги. Лицо его исказилось от ярости и разочарования. — Ты моя, Сефрения, моя! — выкрикнул он. — Целую вечность я желал тебя и смотрел бессильно, как твоя вороватая Богиня отнимает тебя у меня! Но больше этому не бывать! Сим изгоняю я навеки Богиню-Дитя и лишаю ее власти над тобой! — Смертоносный посох Заласты взвился и нацелился. — Умри, Афраэль! — провизжал стирик.

Сефрения, не задумываясь, крепко обхватила дочь Спархока и стремительно повернулась в кресле, собственным телом прикрывая девочку от убийственной ярости Заласты.

Сердце Спархока застыло, когда с кончика посоха сорвался огненный шар.

— Нет! — страшно крикнул Вэнион, бросаясь вперед.

Однако Ксанетия опередила его. Ее решение подойти к Колате с той стороны, где сидела Сефрения, явно было навеяно замыслами, которые она прочла в разуме Заласты. Сознательно встала она между ним и той, которая ее ненавидела, и, не дрогнув, преградила путь обезумевшему от ярости стирику. Брызжущий огнем шар летел через зал, неся с собой всю застарелую ненависть Заласты.

Ксанетия протянула руку — и пылающий шар, точно ручная птица, возвращающаяся к руке, которая ее кормит, опустился на ее ладонь. Слабая, едва видная улыбка тронула губы дэльфийки, и она сомкнула пальцы, сжимая в кулаке овеществленную ненависть стирика. Миг раскаленное пламя пробивалось сквозь бледные пальцы — а затем исчезло, поглощенное и растворенное бесследно внутренним светом дэльфийки.

— Что же теперь, Заласта Стирик? — обратилась Ксанетия к обезумевшему магу. — Что сделаешь ты ныне? Сойдешься ли со мной в поединке, рискуя собственной жизнью? Или, словно побитый пес, коим ты и являешься в душе своей, побежишь, скуля и корчась, от моего гнева? Ибо ведомо мне твое сердце, Заласта. Это твой отравленный язык напитал душу сестры моей ненавистью ко мне. Беги же, мастер лжи! Не терзай более слух Сефрении мерзостной своей клеветой. Уходи. Ныне я изгоняю тебя. Уходи.

Заласта взвыл, и в этом вое была вся его жизнь с ее неутоленным желанием и чернейшим отчаянием.

Император Сарабиан со странной отрешенностью взирал на жалкое зрелище, которое представляло собой его правительство.