Цинковые мальчики

Они лежали в нашем госпитале... Даешь женщине лекарство, а она не поднимает на тебя глаз. Она тебе никогда не улыбнется. Это даже обижало. Там обижало, здесь - нет. Здесь ты уже нормальный человек, к тебе возвратились все чувства.

Профессия у меня хорошая - спасать, она меня и спасла. Оправдала. мы там были нужны. Не всех спасли, кого могли спасти, - вот что самое страшное. Могла спасти - не было нужного лекарства. Могла спасти - поздно привезли (кто был в медротах? - плохо обученные солдаты, научившиеся только перевязывать). Могла спасти - не добудилась пьяного хирурга. Могла спасти... Мы не могли даже правду написать в похоронках. Они подрывались на минах... От человека часто оставалось полведра мяса... А мы писали: погиб в автомобильной катастрофе, упал в пропасть, пищевое отравление. Когда их уже стали тысячи, тогда нам разрешили сообщать правду родным. К трупам я привыкла. Но тот, что это человек, наш, родной, маленький, - с этим невозможно было смириться.

Привозят мальчика. Как раз я дежурила. Он открыл глаза, посмотрел на меня:

- Ну все. - И умер.

Трое суток его искали в горах. Нашли. Привезли. Он бредил: "Врача! Врача!" Увидел белый халат, подумал - спасен! А рана была несовместимая с жизнью. Я только там узнала, что это такое: ранение в черепную коробку... У каждого из нас в памяти свое кладбище...

Даже в смерти они не были равны. Почему-то тех, кто погиб в бою, жалели больше. Умерших в госпитале - меньше. А они так кричали, умирая... Помню, как умирал в реанимации майор. Военный советник. К нему пришла жена. Он умер у нее на глазах... И она начала страшно кричать... По-звериному... Хотелось закрыть все двери, чтобы никто не слышал... Потому что рядом умирали солдаты... Мальчики... И их некому было оплакивать... Умирали одни. Она была лишняя среди нас...

- Я здесь, сынок, - говоришь, обманываешь.

Мы стали их мамами, сестрами. И всегда хотелось оправдать это доверие.

Привезут солдаты раненого. Сдадут и не уходят:

- Девочки, нам ничего не надо. Можно только посидеть у вас?

А здесь, дома, у них свои мамы, сестры. Жены. Здесь мы им не нужны. Там они нам доверяли то о себе, что в этой жизни никому не расскажешь. Ты украл у товарища конфеты и съел. Здесь это чепуха. А там - страшное разочарование в себе. Человека те обстоятельства высвечивали. Если это трус, то скоро становилось ясно - трус. Если это стукач, то сразу было видно - стукач. Если бабник, все знали - бабник. Не уверена, признается ли кто-либо здесь, а там не от одного слышала: убивать может понравиться, убивать - удовольствие. Знакомый прапорщик уезжал в Союз и не скрывал: "Как я жить теперь буду, мне же убивать хочется?" Говорили об этом спокойно. Мальчики - с восторгом! как сожгли кишлак, растоптали все.