Цинковые мальчики

Человек с пером, вернее, с авторучкой, а не автоматом Калашникова ее раздражает. Меня учили здесь, как надо писать книги. Толпа у нас всесильна...

Те, кто позвал меня в суд, отказываются от того, что говорили несколько лет назад: тех же слова, те же знаки, но поменялся в их сознании шифровой ключ, и они уже читают прежний текст иначе, или вообще его не узнают. Почему? Да потому, что им не нужна свобода... Они не знают, что с ней делать...

Я очень жалею, что стерла кассеты, обычно храню их только два-три года, это же двести-триста кассет. Там была та реальность. И те люди...

А это уже другие люди; не те, какими они были пять-шесть лет назад. Я хорошо помню, какой была Инна Сергеевна Галовнева, я просто полюбила ее. А сейчас - это уже политик, официальное лицо, председатель клуба матерей погибших солдат. Это уже другой человоек, от прежнего - у него только собственное имя и имя погибшего сына, которого она второй раз принесла в жертву. Обрядовое жертвоприношение. Мы - просто рабы, мы - романтики рабства.

У нас свои представления о героях и мучениках. Если бы здесь речь шла о чести и достоинстве, то мы встали бы и молчали перед памятью почти двух миллионов погибших афганцев... Погибших там, на своей земле...

Сколько можно задавать этот вечный наш вопрос: кто виноват? Мы виноваты - ты, я, они. Проблема в другом - в выборе, который есть у каждого из нас: стрелять или не стрелять, молчать или не молчать, идти или не идти... Спрашивать надо у себя... Каждый пусть спросит у себя... Но нет этого опыта войти в себя, вовнутрь себя... Привычнее бежать на улицу под знакомые красные знамена... Просто жить, нормально жить не умеем... Без ненависти и борьбы...

Я хочу просить прощения у матерей за то. что вольно или невольно мы всегда причиняем друг другу боль... Все люди... Слишком несовершенен тот мир, который мы создали...

Н лучше бы нам встретиться не в суде... Мы спросили бы себя: чем жить сейчас - памятью или верой? Я бы задала себе вопрос, который сейчас неотступен: есть ли пределы, до которых можно идти в правде? Нет ли там где-то роковой черты...

Тарас Кецмур, не тот, что сидит сейчас в зале, а тот, каким он вернулся с войны, так об этом сказал... Сказал тогда... Я зачитаю вам из книги?

"Как будто я сплю и вижу большое море людей. Все возле нашего дом. Я оглядываюсь, мне тесно, но почему-то не могу встать. Тут до меня доходит, что я лежу в гробу, гроб деревянный. Помню это хорошо. Но я живой, помню, что я живой, но я лежу в гробу. Открываются ворота, все выходят на дорогу и меня выносят на дорогу. Толпы народа, у всех на лице горе и еще какой-то восторг тайный, мне непонятный. Что случилось? Почему я в гробу? Вдруг процессия остановилась, я услышал, как кто-то сказал: "дайте молоток". Тут меня пробила мысль - я вижу сон. Опять кто-то повторяет: "дайте молоток".