Цепи его души

Шарлотта сидела в кресле у окна: склонившись над альбомом, настолько увлеченная своим делом, что даже не услышала шагов. Не заметила его, зато он, глядя на свою девочку, отчетливо осознал, что не готов ее потерять.

Дом, в котором не будет ее, ему не нужен.

Не нужна жизнь, в которой не будет ее.

Она не поднимала головы, волосы прикрывали опущенный подбородок, расплавленной медью текли по плечам. Хрупким, напряженно сведенным из-за долгой работы над эскизом. Карандаш порхал по листу, создавая набросок, но его Эрик видеть не мог. Очень хотел, но не мог заставить себя подойти к ней, наклонившись, провести пальцами по тонкой скуле.

Поэтому просто стоял и смотрел, смотрел, как у него на глазах возрождается Шарлотта-художница.

Сколько раз за последнее время она бралась за кисть или карандаш?

Не считая работы, ни разу. Она и про мольберт спросила только сегодня.

В эту минуту Эрик подумал о том, что возможно, Камилла была права. Шарлотте нужна свобода, чтобы быть счастливой.

Именно поэтому он не разодрал клятое соглашение в клочья у нее на глазах, а только пригласил пройти в кабинет.

Одной из ступеней повышения сознательности (во время обучения в Иньфае) было испытание. Методику его Джинхэй позаимствовал из древних практик Рихаттии: хождение босиком по углям. Первое время ему частенько приходилось лечить ожоги, но эти ощущения не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас. Не имея ни единой возможности дотронуться до нее и зная, что она хочет избавиться от него навсегда.

Тем не менее они шли рядом, почти касаясь друг друга пальцами. Он слышал, как бьется его сердце, а может быть, это билось ее, отзываясь в нем. Чем ближе к кабинету, тем сильнее становилась охватывающая его внутренняя дрожь. Дрожь, которую невозможно заметить, только почувствовать. Желание шагнуть к ней, перехватить за плечи, вжимая в стену и выдохнуть, глядя ей в глаза:

— Я никогда больше не причиню тебе боль, — жгло изнутри, как те самые угли.

Выдохнуть всем сердцем, а потом притянуть к себе, обнимая, согревая, защищая от всего мира, от себя, от того, что осталось в прошлом, ото всего, что могло быть в будущем.

Вместо этого он открыл дверь, пропуская ее вперед.

Кабинет встречал предсказуемой мрачностью. Часть пространства «съедалась», словно его затянуло под фиолетовые портьеры или в высветленные серебром черные вставки на безукоризненных квадратах стен. Единственное, что относительно оживляло это место — камин из белого мрамора, который, впрочем, все равно терялся в царстве темной мебели.

Для Шарлотты Эрик отодвинул кресло, сам обошел стол и сел напротив, открыл верхний ящик.

Футляр с иглой и смятые бумаги легли на полированную поверхность.