Царский витязь. Том 2

– Мы не знаем, что произошло в твердях небес, – сказал наконец Сеггар. Он задыхался, как и все остальные. – Может, Беда там смела и перепахала не меньше, чем на земле.

– Кто роптал на царей, под вельможами поживи! – добавил Гуляй. – Кто жаловался на солнечный зной…

Если верить следам, коготковичи тоже постояли здесь, скучившись, остолбушенные невиданным дивом. Держали, надо думать, совет. После, однако, выстроились и пошли дальше вперёд. Напрямки через сумрачные увалы. С тем, чтобы через десяток вёрст миновать промоину в небе и гордыми победителями выйти под знакомые тучи. К Пролётищу.

– Коготок прошёл, и мы не свернём! – прохрипел Кочерга. – Веди, Сеггар!

– Всем рты замотать, – велел Неуступ. – Вперёд!

И Царская двинулась прочь от скальных ворот, становясь на ходу вереницей сутулых теней с личинами вместо лиц, нижние продухи закрыты вязаными полосами, одни дыры для глаз. Губительный холод понукал к быстрому бегу, но, ходко взяв с места, витязи скоро сникли, потащились нога за ногу, как усталые старики. Воздух, едва сочившийся сквозь шерстяные повязки, был реденьким и пустым, точно спитой квас. Весь бы его променять на глоток буйного, хмельного, животворного ветра с бедовников, да кто ж даст?.. Тонкий могильный воздух не поил силой, он её отбирал. Звуки голосов в нём не разносились, падали иссохшими листьями. По краям зрения маячили багрово-чёрные тени, в ушах выстукивала кровь, повторяя: «Отдохни. Приляг. Подремли…»

Близ коготковского следа тянулась ещё лыжница, спотыкливая, неуверенная. Светел догадался: здесь прошёл раб. Тот, что ныне прятался под столом, болтая про Острахиль-птицу, огни в небе и прочую ерунду. Что взять с кощея? Раб недалёк и труслив, поэтому и зовётся рабом. Давний след успел потерять чёткость. Знать, снежный прах не лежал вовсе бездвижно. Чем-то потревоженный, стёк в лыжницу, начал изглаживать…

Сеггаровичи ползли вперёд упрямо и неуклонно, как вёсельный корабль, одолевающий быстрину. Тянуло сосредоточиться на очередном вздохе, на очередном шаге, но было нельзя. Муки и тяготы, как всякое зло, нельзя слишком пристально замечать. Иначе оно тебя тоже заметит.

Сделав немалое усилие, Светел заставил себя думать о красном складе слов, о гусельных звонах. О достойном ответе сказу Весела про витязя, закрывшего друга от смерти. Та песня, правду молвить, Светелу не понравилась. «Который погибший – его что, мама не ждала? Рук вослед не тянула?» Вспомнилась Равдуша под Родительским Дубом, отпустившим и Жогов рубец, и её, Равдуши, вдовью ширинку. Дивный голос, возносящий на золотых крыльях песню-молитву. Лёгкая тень рядом, словно проступившая из небытия. Свет сквозь листья, синие незабудки: мама Аэксинэй.