Царский витязь. Том 2

– …Был глумцом и ощеулом… Стал попущеником снулым…

Слова едва достигли рассудка, но толку ли в них! Галуха узнал голос.

Изменившийся, конечно. Прежде мальчишески-звонкий, в мужании обретший зрелую глубину.

Галуха перестал дёргать пальцы былого ученика. Накрыл их своими трясущимися, стал гладить. Выдохнул, обмяк.

– Послужишь Владычице, попущеник? – снова зазвучало над ухом.

Галуха сперва закивал, мелко, торопливо. Страшные картины, где кромсающие шею ножи различались только длиной, мысль живописала чуть позже.

– Добро, – сказал невидимый дикомыт. – Вот тебе особенное полешко. Вернёшься в большую избу, с другими не путай. Как смрад пойдёт и начнёт неведомое твориться, в печь кинешь.

Ладонь Галухи сомкнулась на шершавой берёсте. Он тотчас обернулся, желая спросить обо всём сразу, но за спиной уже никого не было. Лишь чурбак в руках не давал посчитать встречу причудой разума, изнурённого страхом.

В большой избе жарко топилась печь, горело разом несколько жирников: поди знай, когда ещё будет удача сидеть в таком тепле да при свете. Воздух казался мутным от копоти и неопределённости. Мрачный Телепеня раскинулся под божницей, на великом месте. Вчера он попытался увести шайку дальше: «Как раз и метель следы скроет!» Бабы, одержимые жадностью, подняли вой. Разбойники, зачуявшие слабину, ослушались снова. «Погодь, Телепенюшка. Подкопим жирку на дальнюю переходину. И у тебя нога отдохнёт…» Впрочем, напрямую его покамест не свергли.

Если же… кто воссядет на великое место? Неужто молодого Лутошку старшинским поясом опояшут?..

К вошедшему Галухе обратилось полтора десятка лиц, лоснящихся и красных от пива.

– Просился по нужде, а сам девок мять?

– Я… дровишек вот, – пролепетал Галуха, угодливо улыбаясь: скверный лицедей перед толпой придирчивых позорян. Вывалил к печке изрядную горку поленьев, постаравшись, чтобы один чурбачок завалился под остальные. Стал обмахивать грудь кафтана от корья и грязи с поленьев. Ему протянули андархский уд:

– Играй живее, гудила. Тоска без тебя.

Совсем недавно Галуха был бы рад скормить хрупкий уд печному огню. Увидеть, как распадается плотский образ его падения и стыда. Ныне по ту сторону брёвен, в густом сумраке кралась невесомая тень. Может, и не одна. Галуха послушно, почти весело взялся за струны. Разбойное верховенство подтягивало. Дурной сон, удушье ночное! Полон угол насильников, изгоев закона, ещё не почуявших дыхания смерти. И что же они делают, самое последнее? Его песню поют!

Лутошка, ограждаемый опытом воинского пути, выпил меньше других. Оттого сиделось ему плохо. Знай тревожно ёрзал, прислушивался. Галухе казалось – упорно взглядывал на дрова, где искрился нетающим инеем один белый кругляш.