Царский витязь. Том 2

А у Непогодья в первые годы, когда кровью жертвовали, жену сильно забрали. Сказывают, лицом была хороша… Он с сыном и ушёл за тридевятую чащу. Мораничей гнушается, ну и меня с порога поленом. А Неугас от гнева батюшкина заслоняет…

Тайные воины переглянулись. Мальчишками они слышали о разноладах после Беды. О кострах на требище Великого Погреба. Взрослые поминали глухо, неохотно, да и дело сталось давно, когда сами жрецы ещё постигали угодное поклонение. Уж куда новым ложкам правых с виноватыми разбирать! Других хлопот полон рот был. И ныне хватало.

– Миром не сговорятся, – решил Хотён.

– Что тебе в таком женихе? – спросил Пороша. – К нам прибегай.

Избава отвела взгляд:

– Так иного не надобно…

Медленный рассвет её вовсе не красил. Чёрная, угловатая, крупные костистые руки.

Ворон сделал свой вывод из её слов:

– Умеешь толк донести. Сказывай теперь про злодеев. Значит, в куче хворостяной отсиделась, всех глаз избежала?

– Один пришлый видел… человек добрый… не выдал.

– Который, чтобы мне знать?

– Собой невелик, телом толст… штаны полосаты. Меня узрел, напугался, кудри вместе с шапкой с головы снял.

– Ого, кто вернулся! – щёлкнул языком Хотён. – Как его к телепеничам занесло?

Ворон продолжал расспрос:

– Ты дева мудрая. Кому ещё поцелуя Владычицы велишь миновать?

– Того не знаю, – отреклась Избава. – Одного видела, а зря судить не хочу.

Он ненадолго задумался.

– Ныне ты вдвое против нашего пробежала. Лишку выдюжишь?

– Выдюжу, господин! Обратно за подмогой мчать?..

Ворон говорил о разбойниках, словно всех уже выложил в рядок, как связанных уток, осталось отобрать на убой. По девкиному разумению, тут целиком пригодилась бы ватага из лесного притона. С учителем во главе.

Мораничи недоумённо переглянулись.

– Так за подмогой… Вас трое всего. Едва развед сотворить…

– Троих ещё чести много, – сказал Хотён. – В одиночку на худшее посылали.

Небо светлело, вдалеке замаячил пуховый клуб зеленца, маленький в просторном ковше. Ворон медленно проговорил:

– Вот что, девка. Коли впрямь силы есть, беги-ка к своему жениху. Насовсем беги, обратно не вороча́йся.

Дикомыт был редкий красавец. Точёные скулы, глаза впрозелень голубые, как два бесценных верила. Но в этих глазах искрами, проблесками жила кромешная жуть. Ворон! Клок тумана, хищная тень, крылья в чёрном пере. Девки подобное знают сразу. Даже не особенно мудрые.

Избава только нашлась выдавить:

– А… хозяин-батюшка спросит…

– Доживёт, Чёрной Пятери обяжется за выручку. – «Или прибьют, так родня долг поднимет». – Наш труд ему веном станется за тебя.

Галуха держался за угол сруба. Задрав голову, широко раскрыв рот, глядел вверх.

Сказать, что закат выдался дурной, значило ничего не сказать.