Царица темной реки

Такие уж картины, выходит, умел рисовать этот Михал… И пока что тамошние обитатели не проявляют особенного желания лезть к нам сюда. А если и полезут… – Я кивнул на висевший на вешалке автомат. – Вот кстати. У вас есть ключ от этой спальни?

– Конечно, господин капитан. Я один тут и прибирал, как особо доверенное лицо…

– Отлично, – сказал я. – Принесите побыстрее. Мало ли кто сюда может забрести…

– А и нести не надо. – Он, чуть оживившись, достал из правого кармана ливреи связку ключей на длинной массивной серебряной цепочке и, ловко перебрав, снял один вместе с кольцом. – Вот, извольте.

– Совсем хорошо, – сказал я, прибрав его в нагрудный карман гимнастерки. – И вот что… Накройте-ка ближе к ночи ужин на двоих, такой же, как вчера. И ваше великолепное токайское не забудьте. – Я усмехнулся. – Что-то мне не верится, что перед тем, как опечатали подвал, вы оттуда вынесли всего пару бутылочек…

– Ну, корзинку… – признался он, потупившись. – Будет исполнено, господин капитан. Это что же, она опять придет? Вы уж, осмелюсь попросить, расспросите, какие у нее намерения на будущее…

– Обязательно, – сказал я. – Мне самому интересно. Ну, идите.

Когда он вышел, старательно и умело собрав посуду и бутылки на поднос, я подошел к окну. Никакой суеты не наблюдалось, жизнь у нас царила размеренная, можно сказать, мирная. Целеустремленно протопал взвод Горского с ним самим на правом фланге – ага, в сторону луга, значит, на строевые занятия. Проехал санитарный автобус – без всякой спешки. Из дома вышли комиссар Янош и два его помощника, все трое несли под мышками свернутые рулоны – ну конечно, картины. Они уже третий раз увозили картины в дебреценский музей. У нас был приказ им не препятствовать – как-никак это были их картины, национализированные новой народной властью. Сели в свой «Додж – три четверти» и уехали.

А потом я сел за стол, покрутил ручку полевого телефона, вызвал дежурного по роте и распорядился:

– Ординарца моего – как из-под земли. И чтоб как из пушки!

Паша Верзилин объявился у меня в комнате минуты через полторы, исправно вытянулся по стойке смирно, доложил, что по моему приказанию прибыл, и исправно ждал распоряжений, которые, он не сомневался, последуют. Я какое-то время задумчиво смотрел на него. За эти полгода претензий к нему не было ни малейших: исправный солдат, не трус, исполнительный и расторопный. Одна только слабость у него была (как, впрочем, у многих): «красивые памятки». Любил при случае сунуть в карман что-нибудь красивое и небольшое. А потому подозрения на его счет зародились у меня моментально, как только я узнал, что с картин исчезли «печати».