Царица темной реки

Он рисовал прямо-таки волшебные картины, господин капитан! Через одни можно было попасть в какие-то другие места, а люди с портретов иногда сходили в наш мир. – Он покосился через плечо на одну из портьер. – Вы ведь наверняка убедились, господин капитан, что это не сказка, а чистая правда?

– Да уж, – сказал я. – Убедился…

– Барон в одном месте писал так: «Многие из живущих могут мне не поверить, но я собственными глазами видел, как король Матяш Корвин победителем въезжал в Вену». А ведь король Матяш взял Вену аж в конце пятнадцатого века! Выходит, Михал написал и такую картину…

– Интересно, где она теперь…

– Никто не знает, – сказал Иштван. – Дело было так… Однажды барон получил письмо от старого знакомого, я так понимаю, члена этого самого кружка. Имени он не назвал – «чтобы не подвергать хорошего человека нешуточной опасности». И приехал к нему. Приехал к нему в глубокой тайне, как тот и просил, они встретились где-то в соседнем городке… И известия были самые безрадостные: над этими местами словно пронеслась беззвучная гроза. Ну, вы уже знаете то, что вся округа тогда знала: что граф Паттораи отравил жену якобы за измену, а вскоре и сам был убит при туманных обстоятельствах, что граф Рудольф и Михал убиты на дороге разбойниками, а потом очень загадочно умер аптекарь, которого связывали с этим делом, – между прочим, человек образованный, тоже член кружка. Странно погибли еще двое… Словом, их почти всех буквально выкосили. Большая часть картин Михала Отрокочи пропала неизвестно куда, у знакомого барона остались только эти две. – Он показал на портьеры. – И он клялся и божился: могила Эржи Паттораи в фамильном склепе пуста, он это проверил с помощью надежного человека, равным образом любившего и риск, и золото. И рассказывал еще, что ночью портрет оживал. Как человек богобоязненный, он испугался. Верил, что там нет никакой черной магии, но держать у себя эти картины боялся. Хотя и принял меры. Брат у него был священником, несколько вольнодумным – тогда уже вольнодумие распространялось и среди священников. Тоже интересовался всякими вещами, считавшимися предосудительными для слуги Божьего. Он и помог. Запечатал обе картины. Что-то он такое знал… Слева на раму каждой он прикрепил распятие, а справа – серебряный щиток с какой-то молитвой и монограммой, игравшей роль замка. Я так полагаю, он еще знал то ли нужные молитвы, то ли наговоры. Наговоры ведь разные бывают – и на злые дела, и на добрые…

– Вот такой? – спросил я, показав ему вынутый из кармана галифе щиток.

На лице дворецкого явственно изобразились страх и изумление:

– Он самый! Так это, значит, вы их сняли, господин капитан?

– Только этот один, – сказал я. – Когда я его заметил, он один и оставался.