Тропами вереска

Диковинные у нее вещи были: свистульки деревянные – грубые, некрасивые. Браслеты из цветных ниточек – с узелками и узором дерганым, неровным, картинки вышитые – маленькие и нелепые, куклы-берегини из лоскутков и соломы, речные камушки и ракушки, обвязанные веревочкой, чтобы носить на шее. Много всего лежало на холстине, и разложено было заботливо, но все равно заметно, что неумелое и некрасивое. Только в каждой вещице словно живая душа. Светлая, чистая, яркая. Такой браслетик на руке сильным оберегом станет, оградит от злого взгляда, защитит от роковой случайности. В ненастье поможет укрытие найти, в голодный день – пропитание. А свистулька такая пусть и звучит плохо, но душу согреет да успокоит.

– Кто это сделал? – поклонившись торговке, спросила я. Она на поклон мой удивилась да смутилась, не ожидала.

– Ребятишки монастырские, – женщина покраснела. – Маленькие еще, сиротки, вот и не получается толком.

– А вы нахваливать да зазывать не умеете, – улыбнулась я.

– Так что ж нахваливать, коли неказистое? – развела она руками. – И не смотрит никто, вы вот первая! А стою тут с самого утра, думала хоть медяк выручить, сладостей детишкам купить! А вот не вышло… Как теперь обратно возвращаться, в глаза сиротинам смотреть, ума не приложу! – Она вздохнула грустно.

– Хорошие у вас детки, – пробормотала я, перебирая вещицы. Провела ладонью по холстине, на которой поделки лежали, пальчиками пробежалась. И выпрямилась. – И детки хорошие, и вещицы занятные. Не медяков стоят, а золотых. Но вы отдайте людям даром, а возьмите столько, сколько сами заплатят. Авось и на сладости хватит, и что-то сверху останется.

– Да кто там заплатит… – замахала торговка руками, но я уже в сторону отошла. Оглянулась через плечо, улыбнувшись. Женщина стояла растерянная, но уже через песчинку времени ее закрыли от взора людские спины. А я дальше пошла.

Своих непосед нашла в толпе возле ярмарочных шутов, что кривлялись, разыгрывая представление. Здесь же насвистывали на свистульках музыканты, пели свирели, тарахтели трещотки и звенели бубенцы. А хлебнувший медовухи народ уже водил хороводы да отплясывали хмельные мужички, высоко вскидывая колени. Вот то представление похлеще шутовского! Я фыркнула и потянула за рукав Лелю. Все личико у сестрицы было в сахаре, губы в меду, глаза – озорные и веселые. Таир тоже со следами угощенья на лице, но Лельку держал за руку крепко и, на меня обернувшись, зыркнул сурово.

– Вернулась уже? – признав, заулыбался радостно.

– Шаи! – заорала Лелька, увидев меня. – Я танцевать хочу! А он не пускает!

И так ее глазенки сверкали, что я даже принюхалась, опасаясь, не хлебнули ли детишки медовухи? Но нет, просто развеселились на ярмарке.