Волчья тропа

Горячие, исходящие паром кишки пузырились, как жаркое на плите. – Вот почки, печень и сердце, – сказала я, вытягивая их одной пригоршней.

Пенелопа внимательно смотрела, а я видела себя. Мне было восемь лет, когда охотник впервые принес домой оленя.

– Потом отрезаешь задние лапы. – Я положила кролика на пень, сломала лапы и отрезала их.

Охотник погладил блестящую темно-коричневую шкуру и сказал:

– Девочка, олени – благородные животные, и с ними нужно обращаться уважительно.

Потом он вспорол живот зверю, лежащему на крыльце хижины. Звук был такой странный – вроде разрешаешь пластиковую бутылку.

– Засунь большие пальцы под шкуру – края брюшка ты все равно есть не будешь, и отдирай уверенно и быстро.

Охотник взял ведро и закинул туда потроха. Кровь он уже выпустил. Он всегда говорил, что животное нужно хорошенько обескровить. А еще – оно должно быть спокойным, когда ты его убиваешь. Страх портит мясо.

Пенелопа ахнула и кивнула, пристально глядя на кролика. Видать, запоминала мои слова.

– Когда сдерешь шкуру со спины и увидишь просвет между шкурой и мясом, – отрезай голову.

Я вывернула шею и отделила ее, сделав глубокий надрез. Пенелопа выдохнула.

Охотник связал задние ноги оленя и подвесил его на крюк.

– Одной рукой берешься за шкуру, другой придерживаешь тело – и тянешь в разные стороны.

Звук был такой, словно мерную ленту из рулона вытягивают. Сразу обнажились задние лапы, а потом и передние, розовые и сияющие, словно выскользнули из упрямых чулок.

Охотник велел мне внимательно следить, как он ножом для разделки рыбы оленя свежует. Маленький нож – маленькие порезы, чтобы мясо не испортить. Нам его на несколько месяцев хватит, так что нужно отнестись к нему с уважением, сказал Охотник. А потом начал стягивать шкуру.

Я отдала освежеванную тушку Пенелопе.

– Поняла? – спросила я, и она кивнула, крутя кролика в руках. – В следующий раз побыстрее шевелись.

Охотник снял шкуру почти до шеи. Самое сложное место. Он осторожно поднес нож к подбородку, сделал разрез вдоль челюсти и велел мне подержать голову. Я вцепилась в нее маленькими детскими пальцами, которые утонули в блестящей бурой шерсти.

Спину начало покалывать.

– Принеси ореховую ветку, – резко сказала я. Мне захотелось остаться одной. – Прочную и зеленую. Толщиной в палец.

Пенелопа молча встала и ушла. А я чувствовала, как пальцы оплетает оленья шерсть.

В воспоминаниях нет ничего хорошего. Они рассказывают нам о счастливых мгновениях, которые остались в прошлом и уже не вернутся, а заодно и обо всем том дерьме в промежутке. Охотник однажды сказал, что если происходит что-то плохое, мозги нас защищают – прячут ужасы, оставляя лишь пустоту и черные пятна. Видать, и со мной такое случилось.