Троянская тайна

Для привычных походов в музеи и на презентации открывающихся выставок. Для поездок за границу и для тамошних, заграничных, музеев и картинных галерей. Для умных бесед с умными собеседниками, которые не чета Глебу Петровичу и даже Федору Филипповичу. Генерал, а не знает, что такое лессировка!

– Еще налить? – спросил заботливый Сиверов, и Ирина усилием воли заставила себя открыть глаза.

– Спасибо, мне хватит, – сказала она и с неожиданной откровенностью добавила: – А то меня совсем развезет, и я начну нести околесицу.

Это заявление, как ни странно, было воспринято присутствующими вполне нормально и едва ли не с одобрением. Федор Филиппович только недоверчиво хмыкнул (дескать, а надо ли прибедняться?), а Сиверов мягко отобрал у нее пустую рюмку, без стука поставил ее на стеклянную крышку стола-аквариума, где обитали потенциальные людоеды, и сказал:

– Эксперимент был довольно рискованный. Интересно было бы узнать, каков результат.

– Результат нормальный, – уверенно заявила Ирина, подавив желание громко, на всю квартиру, икнуть.

– Правда? – переспросил Сиверов.

В глазах у него уже скакали знакомые веселые чертики, но на этот раз Ирина не обиделась. Во-первых, чертики были не злые, а вот именно веселые, а во-вторых, у нее было чем удивить этого насмешника.

– Правда, – сказала она. – Я его знаю.

– Так, – сказал Сиверов и налил себе коньяку в рюмку, из которой только что пила Ирина, сделав это, судя по всему, чисто машинально.

Вид у него был обалделый. Что и требовалось доказать.

– До чего же все-таки иногда бывает полезно иметь своего человека в мире изящных искусств, – рассудительно заметил Федор Филиппович и, потянувшись через стол, ненавязчиво отобрал у Глеба полную рюмку. Сиверов проводил рюмку рассеянным, задумчивым взглядом. – Так кто же он, наш мистер Икс?

– Андрей Яковлевич Зарубин, – сказала Ирина и была вынуждена снова прикрыть глаза, потому что до нее вдруг дошло: та раздутая, как наполненная кислородная подушка, объеденная речной мелюзгой, сине-серая, как у Фантомаса, физиономия – это и есть Андрей Яковлевич, добряк и балагур... вернее, то, что от него осталось. – Живописец. Крепкий живописец и даже талантливый, но, как теперь принято говорить, не раскрученный. Во времена его юности это дело еще не успели поставить на широкую ногу, а сам он по головам ходить не умел.

Сиверов с рассеянным видом достал из кармана пачку, сунул в зубы сигарету, а потом, спохватившись, протянул открытую пачку Ирине. Та с благодарным кивком взяла сигарету, прикурила от поднесенной Глебом зажигалки и, морщась от дыма, продолжала:

– Он был добрейший человек. И очень несчастный. У него очень сильно болела жена... Да что я говорю – сильно! Она была просто неизлечима, и об этом знали все, в том числе и сам Зарубин.