Елена Троянская

Наступило самое темное время года и прошло. Солнце стало всходить дальше на востоке, а заходить дальше на западе и подниматься выше, хотя погода еще оставалась сырой и холодной. Я знала, что срок мой совсем близко, и готовилась, как могла, к этому событию, хотя понимала, что нельзя подготовиться к неведомому, к тому, чего ни разу в жизни не испытала.

Но повитуха оказалась права: это ни с чем не спутаешь.

Я сидела у себя в комнате, ткала сложный, как считала тогда, узор (я еще не видела чудес, которые творили мастерицы Трои), когда почувствовала приступ боли. Я продолжала работать, наклонялась вперед, поправляла челнок и успокаивала себя: нет, нет, еще не сейчас. Это ложная тревога.

Но приступы становились все чаще и сильнее. Я отложила челнок и позвала мать.

— О Лебедушка! — воскликнула она. — Скорее идем в родильную комнату. Сейчас пошлю за повитухой.

Она отвела меня в родильную комнату и раздела. В комнате не было ничего, кроме большой деревянной скамьи, простыней, кувшинов и тазов. Держась за руку матери, я легла на скамью. Со всех сторон меня окружали голые стены.

— Нет смысла украшать здесь стены картинами, — сказала мать. — Сейчас они тебе не доставят удовольствия, а потом, глядя на них, ты будешь всегда вспоминать эти минуты.

Приступы боли следовали один за другим, они истощили мои силы, и скоро я стала задыхаться.

Я посмотрела в лицо Пиеле.

— Держись! — прикрикнула она. — Собери силы. Рано отдыхать, нам еще нужно как следует поработать.

Мне показалось, будто прошла целая вечность, но потом мне сказали, что схватки продолжались ночь и часть утра. Мне показалось, будто стемнело, но я не была в этом уверена — лампы и факелы горели с самого начала; потом мне показалось, будто светает, но и в этом я не была уверена — глаза к тому времени затянуло туманом. Единственное, что я помню отчетливо, — боль и свои крики. Я кричала: «Отец! Пощади меня!» И когда боль стала невыносимой, я поняла, что моя смертная природа преобладает над божественной: богине не дано испытывать такие муки.

Боль достигла пика и вдруг прекратилась.

— Готово! — крикнула повитуха.

Я смутно слышала какие-то звуки — суету, возгласы, но крика не было. И вот наконец крик! Громкий плач.

— Елена родила дочь! — объявила Пиела, поднимая красный орущий сверток.

Все-таки дочь! Моя царственная колонна!

— Гермиона… — прошептала я.

Пиела положила дочь мне на руки, я смотрела на маленькое сморщенное личико. Она открыла ротик и высунула крошечный красный язычок. Ее крик стал громче.

— Кровинка моя, — сказала я.

Я полюбила ее сразу и сердцем поняла, что нас ничто никогда не разлучит: мы одно целое.

Чуть позже, когда из пустой родильной комнаты я с дочерью перебралась к себе, пришел Менелай посмотреть на нас.