Елена Троянская

Приам и Гектор направили командиров, чтобы организовать лагерь вдоль внешних укреплений, где люди смогут жить. Среди беженцев были в основном женщины, дети и старики. Они сказали, что почти все мужчины убиты, дома сожжены или разрушены, скот угнан. Много женщин насильно уведено греками в их лагерь.

— Их тут сотни, — сказал Гектор, глядя на беженцев. — Значит, греки совершали большие набеги. Они награбили куда больше, чем смогут увезти с собой в Грецию.

Он прищурился и посмотрел вдаль, как хищная птица. Холодный ветер с моря шевелил его волосы.

— Похоже, они собираются зимовать здесь. — Подошел неистовый Антимах. В его голосе звучало сомнение. Неужели такой поворот событий застал опытного стратега врасплох?

— Это трудно было предвидеть, — ответил Гектор. — Мы не ожидали такого. Значит, они напали на соседние города. Я слышал от одной женщины, что еще они совершили набеги на острова Имброс и Тенедос. Как далеко они смогут зайти?

— Я думаю, их возможностям есть предел, — заверил Антимах.

— Что докладывают наши шпионы? — присоединился Парис.

Я не знала, где он провел утро. Когда я уходила, он спал.

— Они придут, как только появится возможность, — ответил Гектор. — Тогда мы узнаем больше. А пока нужно как-то накормить этих людей. Прикажи начальнику снабжения поставить их на хлебное довольствие.

— Но мы не можем тратить на них свои запасы, — возразил, покашливая, Антимах.

— Они потеряли свои дома из-за нас. Мы обязаны им помочь.

Я испытывала благодарность к Гектору за его поведение. Он никогда не винил меня за те беды, которые я принесла. Он один из всех троянцев, похоже, считал, что я невиновна и в той же мере являюсь игрушкой в руках богов, как и все люди.

Но для остальных членов семьи смерть Троила стала поворотным моментом, после которого они, подобно Парису, изменили отношение ко мне. До этой трагедии они пытались принять меня в свой круг, когда же их кровный сын и брат погиб, они осознали, что Елена никогда не станет членом их семьи. Я навсегда останусь пришлой, чужой, иноземкой, человеком, через которого должно исполниться предзнаменование, воплощенное в Парисе. Мы с ним превратились в орудия уничтожения друг друга и Трои.

Точно не могу сказать, в какой момент у меня в голове зародилось решение принести себя в жертву. Знаю только, что, проснувшись однажды утром, когда солнце слегка окрасило стены домов, я посмотрела на них с мыслью: они всегда будут у меня перед глазами, а к тому часу, когда наступили сумерки и на тех же самых стенах зажглись факелы, я не сомневалась, что должна покинуть Трою. Я должна избавить город от своей особы.

Я должна вернуться к грекам — даже несмотря на то, что поклялась после этого наложить на себя руки.