Елена Троянская

Перед нами открывался южный склон холма, за ним — Нижний город. В ярком полуденном солнце и деревянный забор, и ров были хорошо видны. Далеко вдали голубели очертания горы Ида. Гора Ида. Энона. Я совсем забыла о ней.

— Мы должны защитить людей, — сказал Геланор. — Нельзя допустить, чтобы они гибли из-за шпиона — или шпионов. Я считал себя большим знатоком шпионского ремесла, а теперь вижу, что у меня есть соперник в лагере греков. Он бросил мне вызов. Игра идет на человеческие жизни. Нужно выиграть.

Я неохотно возвращалась во дворец, к Парису. Он целыми днями никуда не выходил, чистил доспехи, полировал щит, подгонял поножи. Однажды я застала его за отработкой удара мечом, в другой раз — за натягиванием тетивы огромного лука, с мокрым от пота лицом. Он думал только о войне, все прочее не интересовало его. Увидев меня, он смущался, но спрятать оружие было некуда, и он стоял и смотрел на меня с раздражением. Я тихо проходила мимо, чтобы не мешать ему упражняться.

Я стала избегать его и проводила много времени за ткацким станком. Работа быстро двигалась, вытканное полотнище окружало меня, и, когда я двигала челнок по основе, казалось, я сама становлюсь персонажем собственной картины. С большой тщательностью я выткала голубой шерстью Еврот, который обрамлял мое творение, как некогда — мою жизнь. Снова перед глазами стояли, как живые, лебеди и тот огромный лебедь, с которым я повстречалась в незабываемый день, гуляя с Клитемнестрой.

Матушка. Я выткала абрис ее фигуры и тем ограничилась. Ее образ превратился в мерцающий призрак, который постепенно бледнел и таял, и виной тому я, мое бегство.

Гермиона. К ней я пока не приступала. Наверное, ее надо изобразить ребенком, в окружении черепах. Черепах, которых она предпочла мне.

Прочь подобные мысли! Это неправда. Я ведь не сказала ей, что уезжаю навсегда. Она полагала, что я вернусь.

Я не думала, что все так обернется. Я вообще тогда не думала. За меня думала Афродита. Она привела меня за Парисом на чужбину. А Парис теперь предается отчаянию, оплакивает свою долю и совсем забыл обо мне. Кроме него у меня никого нет, если не считать Геланора и Эвадну. Но они были и в Спарте.

Впрочем, у меня еще есть моя картина. Она растет, разговаривает со мной, утешает. Я погладила ткань и уткнулась лбом в алую шерсть.

Я стала избегать Париса. Или он стал избегать меня? Мы встречались в коридорах дворца, улыбались, сетовали, что так много дел — нужно идти то к оружейнику, то к кузнецу, то к Гекубе, — и расходились в разные стороны. Теперь я осознала всю мудрость обычая, который предписывал мужу и жене иметь раздельные спальни. Ночью мы не могли миновать друг друга и, как обессиленные бабочки, опускались на общее ложе.