Елена Троянская

Никто не задаст мне вопросов, что бы я ни делала. Я пересекла двор и пошла в глубь дворца, туда, где находилось маленькое святилище. Там никого не было.

Я испытала облегчение. Мне требовалось посидеть и подумать в одиночестве. А если мне предстоит побег, то я должна объяснить хранительнице нашего рода, почему я это делаю и почему не могу взять ее с собой.

Разве могу я покинуть свой дом? Он является частью моего существа. Я присела на каменную скамью и задумалась в ожидании. Мерцающий огонь лампады освещал алтарь. На полу лежал кусок медового пирога и стояло блюдце с молоком. Но змейки не было видно.

Я ощутила, как в мою душу опускается безграничный покой. Это неизбежно. Что бы ни случилось, это неизбежно. Как странно говорить о том, что еще не свершилось, «это неизбежно». Но я чувствовала глубоко внутри свою правоту. Возможно, все было предрешено еще до моего рождения.

Шорох, легкое движение. Появилась змейка. Она выползла из-за алтаря и, приподняв головку, осматривалась.

Я очень любила ее. Она рассталась со своей прежней жизнью в Эпидавре и начала новую, связанную со мной, с моей семьей. Так и я расстанусь с прежней жизнью. Змейка меня наверняка поймет. Я наклонилась и прошептала ей об этом. Она посмотрела на меня, мелькнул ее раздвоенный язык. Она благословила меня.

— Я даже не знаю, что в тебе мне нравится больше всего.

Это Парис стоял в углу маленькой залы.

— Наверное, то, что со всеми существами ты обращаешься как с равными.

Я поднялась и упала ему на руки. И потом ничего — только объятия и поцелуи. Я наслаждалась ощущением его рук, его тепла, его тела.

Наконец он отвел меня на расстояние вытянутых рук, не отпуская, и сказал:

— Елена, что же нам делать? Все зависит от тебя. Я хочу увезти тебя в Трою, но решение принимать тебе. Ты все теряешь, я все приобретаю. Поэтому я не могу решать за тебя.

Как странно — никогда не обсуждая ничего, мы оба пришли к мысли о бегстве. Остаться здесь или убежать, чтобы быть вместе с ним?

— Я не отпущу тебя! — закричала я и вцепилась в него.

Пусть весь мир провалится, пусть Спарта обратится в прах, но не может моя жизнь протекать вдали от него.

— А как же Гермиона? — спросил он. — Ты не только жена, но и мать. Жену можно поменять, а мать нет. Поверь мне, я знаю.

— Мы возьмем Гермиону с собой!

Да, вопрос решается просто.

— Но ты сказала, что она должна стать следующей царицей Спарты. Как ты можешь лишить Спарту царицы?

Он рассуждал более взвешенно, чем я, — или чувствовал себя более виноватым, чем я.

— Мы спросим у нее, пусть решает.

— Елена, — мягко сказал Парис, глядя на меня своими золотистыми, медовыми даже в ночном свете глазами, — ей только девять лет. Можно ли заставлять ее делать такой выбор? Любой ребенок ее возраста захочет ехать с матерью.