Тридцатая застава

Кто мог подумать, что все это обернется такой неожиданной стороной. Сообщив о событиях в штаб отряда, он вместе с Кольцовым и Голотой подошел к перебежчикам. Они сидели во дворе около трупа Недоли-старшего, угнетенные смертью близкого человека, перебирая в памяти все, что связывало их с прошлой жизнью. Теперь возврата к ней нет.

— Не так я думал свидеться с тобой, Петро, — обнажив седую голову перед давнишним другом, грустно говорил Симон Голота. — Разве за это мы с тобой воевали? И негоже тебе здесь лежать… — Он говорил так, как говорят с живым после долгой разлуки. — Может, отнесем его в клуб и положим рядом с Миколой? Думается мне, что и поховать их надо вместе… Как скажете, товарищи командиры?

Кольцов позвал пограничников и приказал перенести тело старика в клуб, где уже лежало тело Семенюка.

— А что думаете с этими делать? — обратился Голота к Птицыну, указывая на растерявшихся, пригорюнившихся перебежчиков. — Люди они нам известные, все село их знает, когда-то вместе росли. И если бежали к нам, то не от хорошей жизни. Вот давайте и припишем их к нашему колхозу…

— Я им верю и сочувствую, Симон Сергеевич, но доверие и сочувствие не всегда хорошие советчики для пограничника. Есть порядок, который не следует нарушать. Ваше мнение я доложу командованию, а там уж как решат. Честных людей наша власть никогда не обидит, так и скажите им.

На следующий день тридцатая застава хоронила своего комсорга. Могилу копали на небольшой площади перед будущим садом. Кто знает, может, придет время и назовут сад его именем, ведь всю свою недолгую сознательную жизнь отдал он защите этих земель. Начальник отряда приехал с духовым оркестром.

Недоля стоял около тела отца и никак не мог избавиться от чувства вины: ведь это он уговорил его бежать к советским друзьям, словно на смерть позвал. А в то же время не давали покоя мысли о судьбе Ванды. Удастся ли вырвать ее оттуда?

Голота понимал настроение юноши, часто подходил к нему, отвлекая от мрачных раздумий.

— Не журысь, Иванко, все мы на этом пути. Вот попрошу начальников, и останешься у меня вместо сына. А там и подходящую работу подыщем. За работой всякое горе забывается…

Старика Недолю хоронили всем селом на старом кладбище. Его хорошо помнили сельчане. Шли за гробом, тихо переговариваясь.

— Вот и войны нет, а стреляют, аспиды, людей убивают. Чего им не хватает? Пожил бы еще человек, ведь моложе нашего Симона.

— А сирота Николай? Еще и не нажился… — и вспоминали, как водится на похоронах, все лучшее, что знали о погибших.

Перед вечером от заставы поплыли на село печальные звуки оркестра. Они катились над холмами, над вспаханной загонкой, где все еще стоял трактор, над небольшой речкой, разделившей село на два мира.

Гроб несли комсомольцы. Лица строгие, задумчивые.