Три Анны

Размеренный ритм и мелькание лиц дурманили голову, уводили из этого мира в небесные дали, неподвластные приземлённому разуму.

Аня нашла глазами Маринино лицо и удивилась: глаза подруги, ещё вчера залитые слезами, излучали покой и радость, а губы украшала задумчивая улыбка, словно у матери, качающей в колыбели младенца.

«Ах, что за чудо – русская песня», – умилённо подумала Аня, когда затихли последние звуки песни и танцовщицы, остановившись, степенно поклонились друг другу."

"– Мариша, давай завтра снова сюда придём? – спросила она подружку.

По просветлевшему лицу Мариши она безошибочно угадала согласие.

– Я бы записала слова песни и переложила их на ноты, – зачарованно сказала Мариша, не отводя восторженных глаз от главной певуньи Ольги – дочери местного пастуха.

– Обязательно запиши, – подхватила Анна, – это очень важно сохранить такое великолепие.

На том и порешили. Но больше сходить в хоровод Ане и Маришке не довелось: утром чуть свет за ними прискакал Степан.

* * *Едва жидкий рассвет над Дроновкой выстлал дорогу густым туманом, оседающим на траве крупными каплями воды, в дверь дома управляющего забарабанили крепкие кулаки; всех домочадцев мигом перебудили крики:

– Сысой, Сысой, открывай! Беда! Беда!

Повскакавшие с постелей девушки увидели, как за окнами металось бледное лицо конюха Степана с вытаращенными глазами и закушенными в кровь губами.

Переполошённым в доме людям достало единого мгновения, чтобы с холодящей ясностью осознать: случилось страшное.

Сысой Маркелович с тёткой Лукерьей без слова кинулись отпирать двери.

Попробовав сделать шаг вперёд, Аня внезапно поняла, что ноги совершенно её не слушаются. Она вцепилась руками в стол и невнятно забормотала испуганной Марише бессвязные слова утешения, проговаривая их, как заклинание:

– Всё обойдётся, Бог не допустит…

Что обойдётся и чего не допустит Господь, Аня не предполагала, но упорно повторяла одну и ту же фразу до тех пор, пока не услышала звяканье дверной щеколды. Ей показалась, что прошла целая вечность, прежде чем управляющий с женой под руки ввели в избу Степана. Тяжело опустившись на подставленный хозяином стул, конюх нашёл глазами Аню и протянул к ней руки с вздувшимися буграми чёрных жил:

– Барышня, Анна Ивановна, беда.

Слова с трудом вылетали из его губ, прерываемые хриплым, с посвистом дыханием. Аня почувствовала озноб от напряжения, но это странным образом придало ей сил, и она нетерпеливо топнула ногой:

– Степан, не томи, что?

Вытерев рукой кровавый рот, Семён с трудом прохрипел на одной ноте:

– Пожар. Дом выгорел, конюшня, сарай… Анисья спаслась и Матрёна с детьми…

Сглотнув ком в горле, Аня скорее всхлипнула, чем проговорила:

– А тятя?

Не отвечая на её вопрос, Степан понурил голову, сдвинул плечи.