Три Анны

– Ой, наша Нонка, наверное, в Ленинграде останется, – бодро закричали друзья и с шутками вытолкали меня за калошей.

Хоть и горел свет в той комнате, на чьём балконе лежала пропажа, а всё же в час ночи звонить неудобно. Смотрю, рядом водосточная труба. Я была девушкой спортивной, озорной, ну и, недолго думая, как птичка вспорхнула вверх на балкон и сунула калошу за пазуху коротенького пальтеца. Влезть-то я влезла, а обратно боюсь соскользнуть. Да и неловко перед людьми: всё ж таки я в платье, чулках – вдруг внизу прохожий пройдёт, а тут девица на водосточной трубе соблазнительные позитуры принимает. Стою, мнусь. Друзья на балконе этажом выше от хохота покатом катаются, Лёвка Климов внизу лицо в шапку сунул, чтобы меня не смущать. Хочешь не хочешь, а надо спускаться.

Тут вдруг балконная дверь открывается, и выглядывает мужчина. Лицо молодое, а шевелюра седая до последней волосинки.

– Это мой прадед Костя! – в волнении закричала Аня, во все глаза глядя на Нонну Максимовну. – Он на фотографиях весь седой!

Она почувствовала, как талию сзади оплели руки Дмитрия и его грудь прижалась к её спине:

– Какой такой дедушка?

– Мой прадедушка Костя! Представляешь, Нонна Максимовна с ним встречалась!

– Именно! – подтвердила певица. – Именно так, молодые люди! – она дирижёрским жестом подняла кисти рук вверх, призывая к молчанию, и продолжила: – Открывает мужчина дверь и наивежливейшим тоном интересуется: «Вы к нам, юная леди?» – Что мне делать прикажете? – Нет, – отвечаю, – не к вам. Я здесь калошу потеряла.

Вижу, хозяин озадачен, но держится молодцом:

– Нашли?

– Нашла, вот она, у меня за пазухой, – показываю я доказательство, спрятанное под пальтишком.

Чувствую, положение – глупее некуда, поэтому поворачиваюсь и начинаю заносить ногу через балкон. Самой стыдно, аж слёзы на глаза наворачиваются.

А мужчина спрашивает:

– Может быть, вы хотите нас через дверь покинуть?

Тут я уже от смущения вообще дар речи потеряла и закивала головой, как цирковая лошадь на манеже.

– Прошу вас, – хозяин гостеприимно распахнул дверь, и я очутилась в комнате как раз напротив этого фортепиано.

Нонна Максимовна нагнулась и звучно поцеловала левый канделябр в чашечку-цветок."

"– Само собой, у меня, консерваторки, от такой красоты ноги в коленях подломились, и есть ли кто в комнате, или нет, я не заметила. Видела только этот инструмент и больше ничего.

С тех пор, сколько живу, столько это произведение искусства помню, хоть и лицезрела его несколько мгновений, пока с калошей в руке от балкона до двери шла.

Голос рассказчицы зазвучал слезами, и она снова поцеловала инструмент. Но теперь уже в правый канделябр.