Трепет. (не) его девочка

А сыночка он любит, и как лишить его шанса хорошенько потрахаться? — эти слова отчим практически рычит.

В его голосе столько гнева и подавленной боли, что я перестаю дышать.

— Я даю тебе деньги, но ты не берешь, ссылаясь на гордость. Я дарю тебе телефон, но ты швыряешь его мне в лицо, а чтобы спасти отца, который не заслуживает ни твоего внимания, ни любви, ни помощи, ты готова лечь под богатого парня? Это, по-твоему, достойнее, да, Ян? Сможешь объяснить мне это дерьмо хоть как-то? — встряхивает он меня и разворачивает лицом к себе, обхватывает мое лицо ладонями и смотрит в глаза. Его собственный взгляд переполнен ревностью, яростью и распадающимся на крупицы контролем. — Я очень… о-чень… стараюсь держать себя в руках, но это трудно, Яна, понимаешь? Помоги мне не сорваться сейчас. Поехали домой. Просто поговорим. Я лишь хочу, чтобы ты перестала истерить и пошла со мной по своей воле. Но так или иначе, я все равно тебя заберу.

— Ты выпил. Тебе нельзя было за руль. И сейчас нельзя, — я сижу на заднем сидении автомобиля и разглядываю свои ладони. На переднее сесть так и не решилась. Слишком близко от него, слишком много его запаха в салоне и слишком много я знаю теперь о его чувствах. Он сказал, что теряет контроль. Меня пугает это и не дает расслабиться. Я не знаю, чего ждать от него в следующую секунду, не знаю, как он поведет себя, когда мы окажемся дома. Я точно знаю только одно — у него есть какие-то рычаги влияния на отца, и он может помочь мне решить проблему с Сашкой. Поэтому я соглашаюсь поехать с ним, хоть мне это совсем не нравится. К тому же я испытываю потребность объясниться насчет Макисма. Меня бесит, что Рустам Довлатович думает, что я сознательно могла пойти на секс с парнем взамен на его помощь. А все ведь было совсем не так. Мне важно, чтобы он не думал обо мне так плохо, не понимаю только, почему? Плевать должно быть. Должно же?

Мы едем уже минут тридцать. За это время он не произносит ни слова, не поворачивается ко мне, я не ловлю его взгляд в отражении зеркал и оконных стекл. С того момента, как я согласилась поехать к нему домой, Рустам Довлатович не совершает больше попыток прикоснуться ко мне или продолжить разговор. Я сама не понимаю, почему вдруг прерываю напряженное молчание между нами. Может, потому что оно тревожит меня больше чем то, о чем мы собираемся поговорить? Ведь когда он молчит, я понятия не имею, о чем он думает, чего хочет сейчас, куда направляются его мысли и связаны ли они со мной. Пусть лучше озвучивает их. В конце концов, разговор всегда можно перевести в безопасную область, а вот мысли и желания нет.

На мой слабый упрек в том, что сел за руль выпившим, Рустам Довлатович никак не реагиурет. Меня это отчего-то злит и раздражает.