Зултурган — трава степная

Услышав такие слова от совсем юной девушки, мужчины зацокали языками, а женщины перестали галдеть и потянулись уголками платков к глазам.

Минуту тому назад бушевавшая от гнева тетя тоже смахнула слезу и обняла Сяяхлю, давая тем самым знать всей здешней родне, что она тоже давно понимает нависшую над хотоном беду. «Кто заглянет наперед, — думала тетя, — может, люди еще отплатят своей любовью Сяяхле за ее немыслимую жертву, за ее будущие муки?»

Сяяхля не утопилась в худуке… Однако люди родного хотона не называют теперь этот злополучный колодец иначе, как Сяяхля-худуком. Доведись кому из проезжих спросить дорогу на аймак, всяк махнет рукой в сторону приземистого кургана, задумается: «Держись, человек добрый, стежки, что ведет мимо Сяяхля-худука». Женщина, сказав такое, глядишь, и слезу смахнет украдкой. Так источник живительной влаги стал вечным укором и напоминанием о загубленной девичьей судьбе.

А Сяяхля — что?.. Сяяхля жива, в полном здравии. Приглядись к ней со стороны: блаженствует бывшая дочь бедного табунщика. Разодета в шелка, что на плечах, что на ногах — дорогие обновки. Две девушки из таких же латаных джолумов, какой был над головой у Сяяхли в пору ее девичества, прислуживают молодой госпоже. Свой выезд у молодой зайсанши, свой гнедой жеребчик под седлом, разукрашенным серебряной отделкой.

В доме зайсана, а старый Хембя твердит теперь походя, что это дом молодой жены, Сяяхля и виду не подаст, что чем-либо недовольна. О ее распорядительности по хозяйству вслух охают пожилые женщины. Примет гостей Сяяхля — долго вспоминают заезжие люди, удивляясь ее непринужденности и уму. И гостей приветит, и достоинства супруга не уронит в компании, женскую покорность выкажет мужу, посланному ей богом.

Хембя так стал неузнаваем после второй женитьбы — взбодрился, помолодел, расправил плечи. Сорочки носит лишь белые с «бабочкой» или с пестрым галстуком, два раза в день бреется. С юной женой разговаривает вполголоса, почтительно склоняя голову. Нужно зайсану принять какое-нибудь решение, отложит до разговора с Сяяхлей.

И хотя страсть первых дней после свадьбы начинала утихать, Хембя до сих пор верил и не верил своему счастью и тому, что может сотворить с мужчиной женщина. Сяяхля, эта девочка, вернула ему молодость. Теперь ему казалось, что он, орел, всю жизнь прожил с клушкой, с этой богобоязненной Байчхой. И притом у Сяяхли — та же трогательная заботливая нежность, что у старой зайсанши, преданность семье, дому. «Повезло! Просто повезло!» — вздыхал иногда Хембя от избытка чувств.

Юная жена зайсана ничем не выдавала своего недовольства мужем, новыми заботами, окружением. Не давала она повода для пересудов в ее адрес или сочувствующих вздохов.