Зултурган — трава степная

 — Если говорит нойон, да в присутствии багши, полагается все выслушать до конца… С тех пор как наши далекие предки перекочевали в Россию, прошли века. От тех, почти забытых, времен до нынешнего дня продолжался род зайсана Хемби. Но долгая нить эта может оборваться. У вас нет детей, некому нести дальше фамилию зайсанов. Разве правильно будет, если пятьсот дворов аймака останутся без хозяина, а Хембя будет спокойно наблюдать, как уходит в небытие род его?

Хембя хотел было прикрикнуть на жену за то, что она потворствует греху… Но по лицам нойона и багши он понял: дело это основательно обговорено в его отсутствие, и последнее слово будет за Бааза-багшой. А настоятель монастыря, вслушиваясь в слова нойона, уже раз или два согласно качнул головой. Хембе ничего не оставалось, как покориться. Впрочем, у него еще будет время, решил он, обо всем хорошенько подумать на обратном пути и поговорить наедине с женой, которая слишком распустила язык в священном месте.

До обеда еще не близко, но безжалостное солнце готово испепелить все живое. Затерявшийся в просторной степи хотон будто вымер. Лишь около одной кибитки всегда слышны голоса. Пряча голову в тени от навеса, хозяйка лепит кизячные кирпичики, раскладывает их рядком на солнце. За спиной она давно уже слышит детские всхлипы, крик. Не ополоснув рук в корыте, подошла к двери, сердито спросила:

— Эй, сорванцы! Что вы там затеяли?

В кибитке что-то грохнуло, со звоном покатилось.

— Яглав, яглав! — со стоном промолвила женщина и пошла споласкивать руки, на ходу придумывая наказание шалунам.

Дети везде — дети… Их возраст таков: шалить, бить посуду, волтузить друг друга в потасовке. Отчитай, накажи, дай подзатыльник — взвоет… Больше не от боли, а от обиды. Через минуту опять, глядишь, сцепился с ровесником или братом.

Тот день в маленьком хотоне Орсуд ничем не отличался от вчерашнего и позавчерашнего. Старшие были заняты неотложными хлопотами, порой не до детского рева в колыбели: поорет — устанет! Через три кибитки от этого, слишком уж беспокойного жилья, — кибитка Сяяхли. Вот девушка вышла из дому, постояла немного в раздумье и пошла к той женщине, у которой руки никогда не скучали без дела. В кибитке, наполненной горластой малышней, живут и какие-то дальние родственники, некуда им, неприкаянным, деться. Не кибитка, а тыква, начиненная семечками. Однако Сяяхлю тянет сюда, в это шумное семейство, к этой до бровей заляпанной кизячными брызгами хозяйке по имени Жиргал. Чем же убогое жилье влечет к себе девушку? Сяяхля не могла бы объяснить и сама себе. Но это так! Раньше она если ходила сюда, от случая к случаю. В последнее время стала наведываться, бывает, и несколько раз в день.