Зултурган — трава степная

Хозяин заслал меня с табуном под Царицын. Только теперь я смогу забрать сирот к себе. Втроем как-нибудь проживем. Собственно, ребенок здесь один — Нюдля, но девочка все умеет по хозяйству, иную взрослую за пояс заткнет.

Эти рассуждения неунывающего Нармы не понравились учителю.

— Семья у вас большая? — спросил Араши.

— Живу покамест один. Отец и мать умерли. Да я могу лучше всякой женщины и постирать, и сварить, — рассуждал Нарма.

— А мы с Вадимом Петровичем вот что придумали, — сказал Араши. — Нюдля хорошо понимает по-русски, она способная девочка. Не отвезти ли ее в Астрахань, в пансион? Окончит учебу, может стать учительницей.

То, что говорил Араши, было похоже на сказку, но Нарма ему поверил и обдумывал предложение: «Нюдля в моем доме все равно будет гостьей. Через шесть-семь лет выйдет замуж за такого же бедняка… Не лучше ли в самом деле пристроить ее к книжкам, если добрые люди берутся пособить?»

— Согласен, — сказал Нарма. — А с Цереном что вы надумали?

— Церен — уже подросток. Пусть сам выбирает. Поедет с вами — так и быть… Только чем он будет заниматься у вас? В пастухи определите?

Нарму обидели такие рассуждения.

Араши перевел Вадиму то, что сказал Нарма.

О приезде Араши и Вадима в хотоне узнали сразу, и люди потянулись к дому Нохашка. За какие-нибудь полчаса в землянке негде было приткнуться. Пришли в основном мужчины. Когда Булгун болела, Араши приезжал к ним дважды. Один раз вместе с Вадимом. Поэтому они хорошо знали о том страшном судилище, происшедшем из-за кошелька старосты.

При каждом появлении чужих людей Бергяс исчезал из хотона будто бы по делам. Избегал встречи с отцом и Така. Он поселился у родственников на Маныче. Така знал твердую руку отца. Терпеть людскую молву, быть одураченным своим сыном Бергяс не захочет. Много всяких злодейств творилось старостами и зайсанами в степи. К своеволию богатых привыкли: задерет волк овцу, стадо поблеет в тревоге и снова пасется… Но с тех пор, как случилась расправа с Булгун, глухой ропот негодования не прекращается в округе. Люди до сих пор не прощают Бергясу его жестокость. И самые близкие уже не так, как прежде, разговаривают, не так охотно шапку снимают при встрече. Если раньше кто-либо посторонний осмеливался пустить худое слово о Бергясе, любой родич мог заткнуть хулителю глотку. Сейчас что-то не видно защитников Бергяса. Всяк поносит старосту последними словами. Если бы Бергяс оступился и сотворил что-нибудь подобное еще, это стало бы искрой, ведущей к пожару.

Сидя в доме Нохашка, наблюдая за лицами возмущенных своеволием Бергяса людей, Вадим как бы продолжил начатый еще на хуторе разговор с Араши.

— В общем, ты говоришь, что глаза у бедняков раскрываются…

— Пока рассвет только брезжит! — ответил Араши.