Трактир «Разбитые надежды»

Тот безмолвствовал, лишь процеживал воздух сквозь зубы, как после удара под дых.

— Все нормально, — превозмогая шок, наконец выдавил ученик Старого Бирюка. — Все…

— Ну что ты, я ведь вижу, — дочь старосты поглядела в глаза любимого. Его застывший взгляд был полон боли. Сжавшиеся в булавочную головку зрачки, казалось, смотрели лишь в глубину души воина.

— Сейчас встаем, сворачиваем лагерь и идем, — тихо скомандовал бывший страж.

— Куда? — удивился Марат.

— К Трактиру.

— Но если людожоги выступили два дня назад, они уже там! — не унимался чешуйчатый.

— Когда придет время, я узнаю об этом, — шушуканье меж раздольников усилилось, — у нас еще есть шанс их опередить, крошечный, но есть.

Лешага выговаривал необходимые слова с невероятным трудом.

— В Трактире много людей, умеющих держать оружие, — продолжил он. — И самого оружия много. Надо предупредить обитателей.

— Но если они, — Марат кивнул в сторону реки, — уже там, тогда что?

— Тогда придется отступать. И очень быстро отступать. Но если мы знаем, должны поднять тревогу, иначе мы тоже будем виновны в гибели священного места Дикого Поля. Надо спешить. Меньше разговоров. — Лешага обнял стоявшую рядом девушку. — Мне было бы спокойнее, если бы сейчас ты была дома.

— И мне было бы спокойнее, если бы мы оба были дома, — откликнулась Лилия. — Но у нас нет дома. Не говори мне, что там опасно. Рядом с тобой ни разу не было по-другому.

* * *Леха шел быстро, почти не сбавляя шага на подъемах, лишь изредка останавливаясь на вершинах холмов, оглядеться и подождать отставших. Небо рухнуло и придавило его, как пел на вечернем привале Тиль. Слова эти осколками засели в душе воина и бередили ее, причиняя изнурительную боль.

«Спаслись лишь пятеро. И они разнесли миру учение — прощальную, словно предсмертный стон, песню. Возможно, кто-то из этих пятерых когда-то передал свое искусство учителю Старого Бирюка и Сохатого. Или они жили еще раньше? И то, что досталось мне и Бурому, — лишь тень прежних знаний. Поросшая чертополохом тропинка на месте освященного веками пути».

Сердце отказывалось верить, что Шаолиня больше нет, что все его надежды докопаться до истины, да что там, хотя бы представить, на что похожа эта самая истина, разлетелись, точно скорлупа птичьего яйца под горным камнепадом. «Теперь нет другой мудрости и другого знания, кроме твоих, — крутилось в голове у Лешаги. — Кроме тех, что соберешь ты, по крупинке, по зернышку. Знать бы раньше! О стольком еще надо было расспросить Сохатого. И столькому научиться».

Леха остановился. Очередная вершина лежала под его ногами, открывая наблюдателю роскошный обзор речной низины, поросших лесом берегов и дальних пустошей где-то у самого горизонта, там, за Серой Водой.